Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 105)

А сейчас она стояла на пороге, беспомощно держась за дверное кольцо, и он понимал: ее намного больше. Она заполняла собой весь этот миг, слишком хрупкая для глухого монашеского облачения, слишком черноглазая для тонкого бледного лица, слишком далекая для пяти шагов, разделявших их…

…Он был жив. Он был здесь, и на сей раз она точно знала: это наяву. Он слишком изменился со дня их последней встречи, чтобы ей это могло присниться с такой нелепой точностью. Только отчего он молчит? И почему смотрит на нее с таким беспомощным и ошеломленным видом?

Пеппо так и не нашел слов, только еще больше растерялся, когда Паолина вдруг рвано всхлипнула. Шагнула вперед, закрывая за собой дверь и прижимаясь к ней спиной.

— Господи, — прошептала она, и по щекам полились слезы, — какая же я дура… Пеппо, ты… ты видишь.

Странно, как незначительны порой оказываются сложнейшие вещи по сравнению с простейшими. Сотни монастырских условностей, девических ограничений и приличий всех мастей были для Паолины в тот миг не дороже разбитой миски. Она несмело двинулась навстречу Лукавому, прижалась лбом к черному камзолу и замерла, чувствуя, как подрагивающие ладони осторожно ложатся на ее плечи, будто боясь, что она сейчас оттолкнет его.

Потом они оба что-то сумбурно говорили, жадно выспрашивали какую-то чушь, не дожидаясь ответов, перебивая друг друга и забывая о куда более важных вещах. А мать Доротея все не шла, словно не было ничего естественней и правильней, чем прислужница с дурной репутацией, рыдающая в объятиях вора-карманника прямо в ее кабинете…

Раздался удар колокола, и Паолина вздрогнула, отстраняясь от Пеппо. Огляделась, точно не помня, как попала в этот кабинет. Волшебство момента истаяло, возвращая ее в будничный и прозаический мир.

— Погоди, — пробормотала она, утирая глаза и переводя дыхание, — я… сейчас. — Потом медленно подняла взгляд. — Что… теперь будет?

Это прозвучало настолько ребячески, что Паолине самой стало неловко от этой глупой фразы. Но Пеппо вдруг нахмурился, глубоко вдыхая и чуть нервно сглатывая, как делала она сама, являясь к сестре Юлиане на проверку выученного урока.

— Паолина, — скованно вымолвил он, — я только что говорил с матерью Доротеей. Она сказала мне, что ты еще не приняла обетов. Словом… — Юноша запнулся, покусывая губы, и решительно закончил: — Я пришел за тобой. Я… хочу забрать тебя отсюда.

Девушка недоуменно отступила на шаг.

— Как забрать? Куда?.. — пробормотала она.

А Пеппо, будто пройдя самый сложный барьер, уже спокойнее пояснил:

— Два дня назад я был в Гуэрче. Я все исправил. Ты можешь вернуться домой.

Паолина помолчала. А затем проговорила так же спокойно:

— В Гуэрче? Но я не хочу.

В лице Пеппо отразилось легкое замешательство.

— Я не объяснил. Ты можешь приехать в Гуэрче, никого не опасаясь. Никто не вспомнит, сколько времени ты отсутствовала и почему. Я знаю, это звучит не слишком убедительно, но…

— Меня не нужно убеждать, — перебила девушка, — я верю тебе и так. Не знаю, что ты затеял, но ты всегда мог то, что не могут другие. Значит, смог и сейчас. Я просто не хочу возвращаться в Гуэрче.

— Мне казалось, ты скучаешь по дому, — мягко проговорил он.

Паолина глубоко вздохнула — ей было заметно не по себе:

— Да, я скучаю, — хмуро признала она, — и я не представляю, что пережили за эти месяцы мои родители. Но… я больше не могу жить среди этих людей, Пеппо. Пусть даже они не помнят, что сделали со мной. Но я это помню.

— Я понимаю, — коротко ответил оружейник.

Да, он понимал. Право, он лучше кого-либо другого знал кисло-горький привкус старых обид, за которые никогда уже не отомстить и которые копятся в душе, будто груда гнилых опилок на заднем дворе трактира. А потому едва ли он был вправе ее учить.

— Паолина, — медленно начал он, с досадой ощущая, как разговор уходит в какое-то непредвиденное русло, выстужая недавний душевный подъем, — понимать-то я понимаю, но… неужели ты хочешь остаться здесь? Врачевать ужасные болезни, день за днем рискуя жизнью? Или ты все же решила… принять постриг?

— Ты хочешь, чтобы я уехала? — быстро, скомканно и невпопад спросила Паолина, не обратив внимания на его вопросы.

— Я хочу все исправить, — ответил он тем жестким и чуть умоляющим тоном, каким люди убеждают себя в своей собственной правоте.

А девушка вдруг замолчала, глядя ему в глаза.

Пеппо терпеть не мог таких взглядов. Он чувствовал себя уязвимым, словно сквозь полузажившие раны недавно прозревших глаз любой мог проникнуть в его ничем не защищенную сердцевину. Но он не отвернулся, так же молча выдерживая ее пытливый взгляд, будто давая Паолине право коснуться того самого потаенного и ранимого уголка своей натуры.

Неожиданно девушка отвела глаза и решительно проговорила:

— А знаешь, ты прав. Я поеду домой.

Последние две недели промелькнули словно во сне. Сестер донельзя взбудоражило известие, что сестра Паолина возвращается «в мир», и сплетен в госпитале бурлило не меньше, чем некогда в Гуэрче.

Паолину уже успели несколько раз выдать замуж, приписать к некой знатной фамилии, прятавшей наследницу от политических преследований в лоне монашества, отправить за границу и изрисовать еще доброй дюжиной всевозможных предположений. Только сестра Юлиана молча прочла распоряжение матери Доротеи, сухо кивнула и отсекла:

— Бог в помощь.

Оставшиеся дни девушка работала усерднее обычного. Сестры одобрительно кивали такому радению. Но Паолиной двигало не одно лишь желание достойно покинуть вынужденное убежище.

Теперь, когда решение было принято, в ней вдруг мучительно всколыхнулась тоска по дому, угольки которой она старательно затаптывала столько времени. Девушка все еще с трудом верила в этот невероятный поворот своей судьбы, первые дни даже плохо спала и старалась занять все мысли работой.

Однако и это было не главным. Пеппо уверил ее, что все уже улажено и ей не о чем тревожиться. Но он так и не ответил на тот, самый важный вопрос: что теперь будет? И Паолина запирала эти мысли на задворках разума, напоминая себе, что все и так слишком радужно, чтоб испытывать судьбу новыми и новыми желаниями и тревогами.

Наступили последние дни перед отъездом. И девушка вдруг неожиданно для себя поняла, что уходит из госпиталя без всяких душевных струпьев и с чувством благодарности.

Она простилась с пациентами, удивленно осознавая, что многие из этих людей стали ей близки в неустанной заботе о них. Она расцеловалась с сестрами, порой такими суровыми и желчными, которые сейчас наперебой осеняли ее крестным знамением и благословляли. А вечером Паолина робко постучалась в кабинет сестры Юлианы, плохо представляя, что собирается сказать.

— Входите, — раздался холодный голос изнутри.

Девушка толкнула дверь. Монахиня сидела за столом, кропотливо составляя рецепты. Она подняла глаза на вошедшую.

— А, Паолина. Ты должным образом передала свои обязанности сестре Марте? — сухо и деловито спросила она.

Прислужница привычно стушевалась. Откашлялась и тихо проговорила:

— Да, все сделала, как вы велели, сестра. Я пришла попрощаться. И… поблагодарить вас за науку.

Сестра Юлиана внимательнее поглядела на бывшую подчиненную и отложила перо.

— Наука… — задумчиво проговорила она. — Сядь, не стой истуканом.

Паолина приблизилась к столу и опустилась на жесткий стул. А наставница захлопнула крышку чернильницы, откидываясь на спинку деревянного кресла, и девушке впервые показалось, что у несгибаемой монахини ноет уставшая спина и ей нестерпимо хочется потянуться.

— Науке можно обучиться и дома, сидя у очага, — спокойно промолвила сестра Юлиана. — Я тебе напоследок другое сказать хочу. Ты сейчас многое начнешь заново. Это всегда непросто. Но послушай меня, девочка. Не бойся жизни. Не бойся принимать решения, которые никто не одобрит. Не бойся любить то, что не любят твои родные. Не бойся ни страдать, ни плакать. Я в свое время не знала этого. И я побоялась начать жизнь заново, все потеряв. Я спряталась здесь, надеясь, что покой монастыря укроет меня от новых печалей. Оно, конечно, так и вышло. Землю, на которую брошен щит, ни дождь не мочит, ни град не хлещет, ни солнце не жжет. Только ничего, кроме плесени, на ней уже не вырастет.

Монахиня отвернулась и долго смотрела в темное окно. А потом встала и перекрестила Паолину широким крестом.

— Живи, слышишь? — тихим незнакомым голосом отсекла она. — Живи. А теперь ступай отсюда, тебе поспать нужно. И еще… Если захочешь вернуться — я всегда тебя приму. Не забудь.

В наемной карете было прохладно, и девушка куталась в плащ Пеппо, неотрывно глядя в окно. На сиденье напротив уютно дремала сестра Оделия, отряженная аббатисой сопровождать бывшую прислужницу «приличия ради».

Поездка походила на сон. Право, Паолина никогда не понимала, кто и почему выдумал глупое выражение «Счастлива, словно во сне». Сама она никогда не бывала во сне как-то по-особому счастлива или несчастна, однако, просыпаясь, всегда помнила присущий снам налет нелепости.

Вот и сейчас она настойчиво пыталась радоваться предстоящему возвращению домой. И ярко светило осеннее солнце, и покрытые лесом холмы багровели глазурью осенних красок, и темно-синее платье, сшитое для нее сестрой Стеллой, ласкало взгляд, и лошади быстро неслись вперед. Только на всем этом лежал тот самый отпечаток несуразности. А прямо в горле горьким комком стояло чувство, будто она делает что-то совсем не то и не так.