Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 104)

Годелот долго молчал, глядя на друга. Тот правильно истолковал паузу и кивнул:

— Не беспокойся. Я справлюсь уже хотя бы для того, чтобы месяц твоей жизни не был потрачен на меня впустую.

Шотландец прикусил губу, ища в голосе друга какую-то угрожающую тень:

— А ты? — коротко спросил он.

— А я начну все заново, — спокойно ответил Пеппо, — и для начала верну старые долги.

Годелот помолчал и улыбнулся:

— Хорошо. Тогда я напишу ответ. — Он хлопнул крышечкой чернильницы, стоящей на краю стола. — Схожу только к хозяину, чернил попрошу.

Он уже подходил к двери, когда вслед донесся оклик:

— Лотте.

Шотландец обернулся. Пеппо держал в руке том «Гверино Горемыки»:

— Я дочитал.

Два дня спустя Пеппо отправился в Сан-Марко. Годелот поначалу беспокоился, как бы друг, ведомый своим подчас непереносимым упрямством и странными представлениями о чести, не отказался от отцовского наследства. Но Пеппо знал разницу между щепетильностью и здравым смыслом.

В конторе Сильвио Бельграно действительно ожидало завещание, гласившее, что«дон Хосе-Клаудио Аларкон де Кабрера Сан-Сегундо, испанский гранд, известный в Венеции как полковник Клаудио Орсо, признает своего внебрачного сына Джузеппе Ремиджи единственным законным наследником своего титула и состояния, коим обладает на момент кончины, после уплаты долгов и расходов на погребение».

К завещанию прилагались несколько рекомендательных писем для Годелота, а также запечатанный конверт, адресованный Пеппо. В конверте было письмо.

Оружейник развернул его, несколько секунд потерянно смотрел на бисерные строчки, а потом протянул письмо другу.

— Я половину букв не узнаю, — пробормотал он. Шотландец взял лист, вдруг донельзя смутившись, и откашлялся…

«Хосе. Джузеппе. Пеппо. Сын.

Я не успел заслужить право называть тебя так, и, если это письмо теперь в твоих руках, значит, уже и не успею. Я надеюсь лишь, что ты читаешь его сам, а значит, мне удалась моя главная задача. Я принес тебе много бед и тревог. Не стану оправдываться и объяснять, жизнь всех рассудит. Но прошу: непременно прими мое наследство. Ты имеешь право на него до самого последнего гроша, и я надеюсь, что эти деньги помогут тебе начать жить, ни от кого больше не завися. Увы, я ничего больше не успел тебе дать. Глупая вышла судьба…

Пожалуй, я пишу это письмо для самого себя. Пока что я так и не набрался решимости встретиться с тобой. Совсем несвойственная мне и оттого еще более постыдная слабость. А в этом одностороннем разговоре мне легче все расставить по местам. Я отчаянно жду, когда наступит послезавтра, когда закончится вся эта идиотская история, и тогда я сожгу эту писанину ко всем чертям и наконец увижу тебя. Сомневаюсь, что ты мне обрадуешься, но у нас будет время разобраться. Однако я много раз убеждался: случиться может всякое. А потому — пусть лучше это письмо лежит здесь.

Красноречие — не мой конек, Пеппо. Просто скажу, что в моей бестолковой жизни была лишь одна страница, стоящая дороже сотен прочих, вместе взятых. Моя любовь к твоей матери. Увы, она никому не принесла счастья, но, что бы ни случилось после, — у меня все же есть ты. А значит, все было не зря.

Надеюсь, тебе не придется читать всю эту сентиментальную галиматью стареющего солдафона. И все же — обязательно возьми деньги. Я очень надеюсь, что Мак-Рорк при нужде вправит тебе мозги. До послезавтра, Пеппо.

Клаудио Орсо. Отец».

От стряпчего вор-карманник Пеппо вышел доном Хосе Хермано Аларконом де Кабрера Сан-Сегундо, о чем имел соответствующий документ на гербовой бумаге, обладателем небольшого, но весомого состояния и глубоко несчастным человеком.

Глава 32. Живи

Мать Доротея нечасто бывала в платном крыле госпиталя. Управление богадельней требовало прорвы времени, а сестра Юлиана руководила своей вотчиной железной рукой и не нуждалась в советах. Настоятельница в очередной раз убедилась в добросовестности своей лучшей помощницы, войдя в чисто выметенную кухню платного крыла и застав там деятельную и строго упорядоченную суету. Заметив аббатису, одна из сестер вытерла руки и устремилась навстречу.

— Матушка Доротея! — залопотала она, склоняясь для благословения. — Вот уж не ждали! Чем могу служить?

Настоятельница улыбнулась:

— Трудитесь себе с Богом, я не докучать вам пришла. Только научите, где сестру Паолину найти.

— О, так вон же, овощи чистит! — махнула рукой монахиня и с новым поклоном заспешила обратно к чану с тестом.

Мать Доротея неторопливо двинулась в угол, где у огромной корзины на низенькой скамье сидела прислужница, сноровисто чистящая морковь.

— О… матушка Доротея… — пробормотала она, торопливо поднимаясь на ноги при виде аббатисы и украдкой отряхивая припорошенный землей передник.

— Не суетись, — мягко велела настоятельница, — мне поговорить с тобой нужно. Пойдем-ка, милая.

Паолина еще раз отряхнула грязный передник, мрачно следуя за аббатисой. Этот визит был не к добру. Прежде сестра Юлиана никогда не жаловалась на нее настоятельнице, предпочитая вразумлять самолично.

Мать Доротея вывела прислужницу в коридор и без всяких церемоний села на сундук, кивком приглашая девушку сесть рядом. Паолина осторожно подчинилась, все больше настораживаясь. А аббатиса некоторое время смотрела на подопечную молча, будто ища в ней перемены. Затем спокойно спросила:

— Я так давно не видела тебя. Как ты?

— Благодарю, все благополучно, — сдержанно ответила прислужница. Мать Доротея покачала головой:

— Мне нужен честный ответ, а не светский.

— А я и не лукавлю. — Паолина, хмурясь, опустила глаза.

Но настоятельница смотрела на нее все так же пристально и пытливо.

— Возможно. Но ты изменилась. А я за столько времени не удосужилась повидаться с тобой. Сестры говорят, ты очень усердна и показываешь изумительную остропонятливость в науке. Это замечательно, но у меня уже есть Юлиана. Безупречная, надежная и почти мертвая внутри. Я не понимала этого раньше, но сейчас знаю: в свое время я не сумела ей помочь. Мне не хватило чуткости. И я боюсь повторить свою ошибку. Потому и прошу искренности, а не любезности.

Паолина помолчала, глядя куда-то в угол. Потом перевела глаза на аббатису:

— Я не понимаю вас, матушка, — сухо и спокойно отрезала она. — Если на меня нет нареканий даже от сестры Юлианы, что еще вам угодно услышать?

Настоятельница неторопливо спросила:

— Если бы сейчас я предложила тебе выбирать, где жить и что делать дальше, что бы ты выбрала?

— Остаться здесь и учиться, — без колебаний ответила Паолина.

Мать Доротея придвинулась чуть ближе и произнесла очень медленно и очень ровно:

— А если я предложу тебе вернуться в мир?

В лице Паолины что-то дрогнуло, губы слегка побледнели. Но она снова ответила не задумываясь:

— Мне нечего делать в миру. А здесь я нужна.

Аббатиса чуть нахмурилась:

— Тебе едва шестнадцать. Жизнь может многое тебе предложить.

А Паолина вдруг вскочила на ноги и заговорила стремительным речитативом:

— Матушка… Зачем вы меня мучаете? Вы же сами все знаете! Как бы я ни горевала о родителях, мне пути назад нет. В моей деревне меня уже никогда не примут. А мир… Он огромный, пустой, холодный! Мне нечего там искать! И некого! А здесь… Здесь мне хорошо, спокойно. И здесь я могу верить, что…

Она осеклась, тяжело дыша и закусывая дрожащую губу. Мать Доротея тоже поднялась с сундука:

— Здесь ты можешь верить, что Джузеппе жив. Я верно поняла тебя?

Паолина не ответила, только крепче сжала губы, унимая их дрожь. А настоятельница коротко приказала:

— Сними фартук да ступай в мой кабинет.

С этими словами она развернулась и все так же неспешно двинулась прочь по коридору. Паолина еще минуту смотрела ей вслед. А потом сняла грязный фартук, поколебавшись, повесила его на фонарный крюк и пошла вслед за аббатисой. Милая, добрая матушка Доротея… К чему был этот странный разговор? Что вы пытались проверить? Неужели вы думаете, что после кинжального языка сестры Юлианы вы еще сумеете застать меня врасплох?

Паолина пересекла двор, залитый неярким осенним солнцем, толкнула хорошо знакомую дверь и вдруг поняла, как давно не входила сюда, раз даже тяжелый запах, стоящий в передней, опять хлестнул по нервам.

Уже в длинном коридоре, ведущем к кабинету аббатисы, она замедлила шаги, вновь ощутив подступившую неуверенность. Но выучка сестры Юлианы, не терпевшей, когда званная к ней Паолина заставляла себя ждать, оказалась сильнее. Коротко постучав, прислужница нажала на створку двери и вошла.

Матери Доротеи в кабинете не оказалось. Хуже того, у окна спиной ко входу стоял какой-то долговязый тип в черном камзоле. Паолина несмело шагнула назад, оглядываясь.

А тип обернулся на звук открывшейся двери.

Он не представлял ее себе. Ни разу, даже на краткий миг не пытался вызвать перед своими едва воскресшими, неискушенными глазами хотя бы очертания ее облика.

Ее было слишком много, чтоб объять в одном образе. Сложить в один тесный человеческий ларчик теплый взгляд, пугливый, будто синичка на оконном переплете, и сухость маленьких ладоней, и целомудренный шелест рясы, и бесстыдную чувственность тяжелых кос, и вплетавшийся в смесь щелока и ладана томительно-горьковатый запах.