Нина Ягодинцева – Опыт пассионарности (страница 3)
Подробный анализ состояния русской поэтической культуры в ХХ веке приведён нами в монографии «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности»[7].
В кризисные периоды XX–XXI вв. русская поэтическая культура предстаёт как глубоко эшелонированная эктропическая система, устойчивость и компетентность русской поэтической культуры проявляется в том, что, несмотря на экстраординарную социокультурную ситуацию, разрушение привычного образа мира, широкое распространение при помощи СМИ произведений массовой культуры, активное использование поэтических технологий и приёмов в рекламе, способствующее поэтической профанации, поэзия, реализуя непосредственную связь личности с Универсумом, остаётся одним из основных средств самоидентификации человека, принадлежащего к русской культуре, и поддерживает тем самым целостность личности, её природную религиозность и нравственность, приоритет духовных ценностей над материальными. Следовательно, сегодня воздействие на общество, и особенно на молодое поколение посредством всей системы русской поэтической культуры позволит актуализировать проблему целостности личности и преодолеть кризисные явления в духовно-нравственной сфере общества.
Часть 1
Соблазны хаоса
Просто так, само собой
Это было давно, в самом конце девяностых. Каждый раз, когда в молодёжной литературной мастерской начинался более-менее серьёзный разговор об основах литературного ремесла – стилистике, простейших правилах синтаксиса и пунктуации, законах построения метафоры и создания поэтического образа, – они дружно выходили на крыльцо покурить. Не слишком охотно участвовали в семинарах – обсуждениях чужих произведений, но очень любили почитать «своё», поговорить «вообще», бурно обсуждали идеи издания первых книг, периодических литературных изданий – газеты или альманаха, проведения авторских литературных вечеров и разного рода конкурсов, а особенно их интересовала собственная роль в будущих проектах.
Естественно, писали они без знаков препинания – потому что с трудом справлялись с элементарной пунктуацией, не говоря уже об авторских знаках. Естественно, эклектика была не только смысловой и стилевой характеристикой текстов – ею отличались и образный ряд, и концевые созвучия строк (если рифмы вообще имелись), и даже – не смейтесь, пожалуйста! – падежные окончания слов. Разумеется, большая часть текстов была «на грани фола» или уже за гранью – надо же им было как-то утверждать себя, в конце концов!
Один из этих ребят в юношеском запале высказался вполне определённо: «Для того, чтобы понять мои произведения, нужно овладеть всем опытом мировой культуры». Прошло совсем немного времени – и они провозгласили себя «культуртрегерами», авторами «новой литературы», создали своё активное сообщество. Помню их счастливое удивление на одном из поэтических вечеров: «Вы представляете, мы ведь из разных городов, и даже не знали друг друга, а оказалось, что пишем практически одинаково!» Да, эта одинаковость, эта мера хаоса была видна невооружённым глазом.
И вот уже, едва завершилось первое десятилетие нового века, на одной из научных конференций 19-летний «юноша бледный со взором горящим» азартно объясняет царственно седовласому библиографу областной научной библиотеки: «Сейчас нельзя писать стихи как раньше – ну, метр там, рифма, мораль – и как такое можно читать? Сейчас время новой литературы!» Согласно кивая, вокруг него стоят «новые литераторы» (плюс те из немолодых, кому в своё время не удалось доказать свою состоятельность в традиции)… И всё это было бы просто смешно, не будь они детьми нашего поколения. Нашими детьми – теперь уже почти взрослыми.
Естественно, хотя и печально стремление части творческой молодёжи утвердиться, не утруждая себя особо знаниями. Это происходит далеко не впервые, и классику неоднократно пытались «сбросить с парохода современности» – но и пароход, слава Богу, пока ещё в наличии, и классика крепко стоит на библиотечных полках. Однако на приведённом локальном примере появления «новой литературы» воочию можно увидеть, что происходит сейчас с нами на макроуровне. Ведь творческая среда очень подвижна, и в ней находят рельефное отражение процессы, в обществе протекающие более длительно и менее явно.
Конечно, мощный информационный удар, сломивший империю, пришёлся, пожалуй, наиболее сильно именно на то поколение, о представителях которого идёт речь, – уже хотя бы потому, что по возрасту они были совершенно беззащитны перед потоками лжи и грязи, вылитой сначала на советский период нашей литературы и истории, а затем и на русскую историю и культуру в целом. И их стремление отказаться и отгородиться от оболганного наследства можно было бы счесть естественным, но в одном из наших долгих горьких разговоров прозвучало: «Культура – это ведь не только сотворение, это и разрушение тоже. Значит, кто-то же должен быть и разрушителем. Что ж, пусть им буду я». Этот сознательный выбор, противоречащий самой сути творчества, основе бытия личности, да и смыслу слова «культура» (первичный смысл – возделывание, более поздний – воспитание, образование, развитие) – в каком-то смысле и поза, и декларация, но и полная культурная капитуляция. И финал, к которому привел этот выбор, – тусовки, алкоголь, смерть в сорок с небольшим.
А и вот нечаянное продолжение сюжета, совсем недавний диалог с редактором газеты по поводу одной из книг той самой «новой литературы»:
– Вы бы напечатали эти произведения в своём издании?
– Нет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
– А принесли бы книгу домой своим детям?
– Да вы что!
– Так почему вы её поддерживаете, высоко оцениваете, защищаете?
– Потому что это «близко к подлиннику» переданный языковой бунт интеллигенции, загнанной в угол, тоскующей по утерянным ею же простым человеческим ценностям.
Всё, круг замкнулся? Нет, ещё чуть-чуть – и выход на новый виток, усвоение исторических уроков. Реплика из интереснейшего разговора с издателем: «Понимаешь, большевики победили прежде всего на языковом уровне – в отличие от «белых», пытавшихся внятно и связно объяснять народу предпринимаемые ими действия, «красные» подхватили языковой хаос и на уровне кратких, примитивных, понятных каждому лозунгов и призывов направили энергию масс в нужную им сторону». Ну, и отсюда практический вывод: нужно подхватывать хаос и учиться использовать его, потому что за ним, скорее всего, будущее.
Вот теперь виток нисходящей спирали виден полностью.
Но это даже не «надводная часть айсберга» – так, картинки из литературной жизни. Теперь уже более чем очевидно, что стратегия современной антикультурной агрессии нацелена на то, чтобы массово и максимально понизить базовый уровень понимания реальности и знания её законов. Это одна из основных характеристик наших девяностых и целенаправленная тенденция двухтысячных, настойчивое формирование «управляемого хаоса», верный путь в душные сумерки нового средневековья (и, кстати, не факт, что мы в нём в принципе выживем, потому что средневековое сознание, вооружённое современными технологиями, оказывается ещё менее предсказуемо, чем, например, обезьяна с гранатой).
Почему же за «новым порядком» всё отчётливее прорисовывается банальный хаос? Всё просто, ничего нового: сколько бы красивых и высоких слов ни говорилось, в обыденной жизни (а тем более в критические её моменты) каждый человек действует, исходя из того понимания реальности, которое в нём сформировано наиболее полно и устойчиво. Именно базовый уровень сознания личности определяет в случае, например, стихийного бедствия или социального катаклизма, будет ли человек за счёт жизни других искать спасения лично для себя (при этом шансы выживания сообщества в целом довольно низкие), пойдёт ли мародёрствовать, чтобы нажиться на беде (и тут шансы выживания сообщества резко падают), или кинется спасать сограждан, возможно, с риском для собственной жизни (в последнем случае сообщество получает дополнительные шансы на выживание).
Впрочем, сегодня появилась ещё одна модель поведения: вооружённый мобильной видеокамерой свидетель, потребитель зрелища, порой даже рискующий жизнью ради эффектного ролика – что тоже, в общем-то, показательно и в прямом, и в переносном смысле данного слова.
Но это экстремальные ситуации, когда всё становится беспощадно очевидным, а в обыденности изменения происходят мягко, неприметно и последовательно. Как жуки-древоточцы проделывают ходы в плотной древесине живого ствола – и в какой-то момент порыв ветра обрушивает на землю могучее древо, так идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие хаос, внедряются в сознание, обиход, реальность, размножаются там – и достаточно естественного или искусственного катаклизма, чтобы общество было разрушено, а культура уничтожена. В политике это называется методами слабого и сильного воздействия. Вы не хотите падать в пропасть? И не надо, зачем же! Ещё ушибётесь… Но вы же не откажетесь чуть-чуть подвинуться? Ну самую малость, четверть шага? Хотя бы просто из вежливости… Спасибо, так уже лучше. А ещё чуть-чуть… И только на краю пропасти тон диалога меняется на противоположный: хватит церемониться, один толчок – и противник побеждён.