Нина Ягодинцева – Опыт пассионарности (страница 4)
Идеи, образы, слоганы, модели поведения, несущие в нашу жизнь хаос, можно уподобить вирусам, разрушающим сегодня живой организм общества изнутри. Биология утверждает, что вирусы – мобильные наборы генетической информации, которые могут размножаться только внутри живой клетки, которая после заражения перестраивается на воспроизводство уже не своих, клеточных, а чужих, вирусных компонентов. Очень похоже на то, что происходит сегодня в культуре. После сильного воздействия включается ряд воздействий слабых – и они потихоньку двигают общественное сознание в нужную манипуляторам сторону.
Не случайно выражение «ментальные вирусы» из образно-экзотического уже стало вполне рабочим. Вторжение разрушительных элементов происходит как бы само собой, вроде бы ниоткуда, просто так, ни для чего – но в какой-то момент мы понимаем, что среда необратимо изменилась, прежние культурные коды не работают, и «новая реальность» активно утверждает себя на развалинах прежней. У всех культурных «провокаций» помимо основных разрушительных смыслов есть ещё общий, долгосрочный и, при условии активного тиражирования скандала средствами СМИ, максимально, пожалуй, разрушительный: сама возможность кощунства по отношению к культуре, реальный переход за культурную «черту», до этого осознаваемую и обществом соблюдаемую. Можно, да? – ого! – и подобные действия вслед за провокаторами предпринимают (уже в своих собственных целях) другие. Вокруг них шума даже и не нужно: разрушение произошло в сознании, необходимой и достаточной целью было именно это.
Больше всего должна бы настораживать мнимая «естественность» происходящего, его ложная «объективность» или вопиющая «случайность». Прошла весна – настало лето, изменилась температура воздуха за окном, упал самолёт, поднялись цены, по ТВ запущен очередной пакет сериалов, случился кризис, появилась «новая литература», произошёл теракт… Откройте любую новостную страничку – самые разные явления стоят в одном ряду, всё происходит как бы естественно, само собой… Впору идти к экстрасенсам, чтобы иметь хотя бы отдалённое представление о завтрашнем дне (сразу в двух смыслах этого слова) – ну вот, по большому счёту это и есть новое средневековье. И самый, пожалуй, большой страх современности – не успеть за стремительными изменениями и остаться со своими «консервативными», «устаревшими» взглядами на литературу и жизнь в невозвратном прошлом. Вот только куда спешить, если движение направлено к пропасти?
Понятно, что привносятся ментальные вирусы извне, но приживаются-то они здесь, у нас. И нас должен бы интересовать прежде всего не тот, кто ими «заражает», а мы сами – почему заражаемся? Казалось бы, должен сработать культурный иммунитет – а он не срабатывает. Или не справляется с возрастающей «вирусной» активностью? Может быть, всё-таки особенность нашего сознания, наша ментальность предоставляет неплохие возможности для различного рода вторжений и манипуляций? Пожалуй, скорее и более да, чем нет. Уже хотя бы потому, что в советский период средства защиты были идеологическими, иммунитет – коллективным, и можно было даже позволить себе иметь такую роскошь, как два мнения: одно дома на кухне, а другое в обществе. Особого вреда это не приносило, хотя порой и доставляло неприятности. Но сегодня всё с точностью наоборот: ментальные вирусы вбрасываются массированно, а защита от них – личное дело каждого. Когда средства коллективной информационной безопасности уничтожены, может работать только индивидуальный культурный иммунитет – если за ним нет двоемыслия, а есть понимание происходящего и здоровый консерватизм.
Случайно ли появление так называемой «новой литературы», описанное в начале статьи? Нет, это естественно и предсказуемо. А вот активная поддержка этого «новшества» извне – уже целенаправленное действие (не секрет, что организация традиционного литературного общения молодёжи сегодня держится преимущественно на энтузиазме). Естественно самоутверждение на фоне «нового слова в литературе», а вот использование хаоса целенаправленно.
При ясном понимании всей картины проблема уменьшается ровно наполовину, соответственно возрастают и шансы на победу. Если мы как страна, как общество устояли после «сильного» воздействия и не слишком охотно движемся к краю под воздействиями «слабыми» – видимо, уже пора анализировать стратегию и тактику культурных агрессий, осознавать, на какие из наших собственных слабостей они рассчитаны, и учиться побеждать. Времени на всё это не так много…
Технологии хаоса
Цикл эссе
Прорва
Над бесконечным роем речей вокруг новостной ленты отчётливо проступает одна мысль: времена словес уже давно прошли, наступило время формул, в которых каждое слово обретает иной, безмерно тяжёлый вес. И в каждое слово начинаешь вглядываться с тревогой и надеждой: то, что именно Слово было и остаётся в начале всего, теперь ощущается более чем реально.
В детстве я слышала от бабушки, неграмотной поволжской крестьянки, страшное слово «прорва». В русском языке оно имеет ряд простых бытовых толкований, зафиксированных в словарях. Однако у бабушки, в глубокой крестьянской традиции смысла, оно восходило к необъятному, тёмному метафизическому значению, в противопоставлении которому я впервые увидела зримые очертания могучего русского Космоса.
Это слово – прорва – собрало вокруг себя огромное количество сакральных понятий с противоположным знаком и сделало происходящее в духовной сфере зримым, осязаемым, очевидно понятным. Так возник противопоставленный прорве образ – образ многослойной и многоцветной ткани бытия, нити, переплетения и скрепляющие узлы которой держат нас над бездной хаоса (надо бы писать здесь слово «хаос» с большой буквы, отделяя его от бытового беспорядка, но не поднимается на это рука). Так возникло понимание долга человека перед жизнью – беречь эту ткань, ткать её нити и штопать прорехи, через которые дышит пламя.
Ткани жизни духотворны и рукотворны. Над ними – непостижимые горние пространства, под ними – та страшная, дышащая огнём и тьмой бездна, куда в последнее время человек заглядывается всё чаще и пристальней, и постепенно теряет себя. Ткань бытия ткётся, уплотняется, вышивается цветами и орнаментами – но и истончается, ветшает, рвётся – и в прорву начинает дышать хаос.
Это ведь о ней, о прорве, о завораживающем и увлекающем на погибель зрелище нечеловеческого мира писал Пушкин многократно перетолкованное литературоведами:
Мы взяли в обиход из его никак не маленькой трагедии только уже ставшее общим местом название «Пир во время чумы», а Пушкин видел много глубже, и предупреждение дал на все времена, в том числе и на нынешние.
В чём же Вальсингам наивно увидел «бессмертья, может быть, залог»? В той самой энергия хаоса, которая зачаровывает и на короткое время дарит иллюзию могущества, а на самом деле обрушивает, сжигает дотла и рассеивает по ветру пепел, но перед этим непременно обольщает всевластием, разрывает все живые нити, соединяющие человека с миром людей, туманит разум, чувства и даже нормальные ощущения: вместо тепла человеку вдруг становится нужно пламя, вместо солнечного света – яростные вспышки, вместо речи и музыки – рёв и грохот. Она очень притягательна, эта энергия – обольщение ослепляет и оглушает, минутное могущество завораживает – а плата за неё «на входе» никак не обозначена, хотя известно от века: в итоге у человека отнимается всё.
И беда в том, что завораживает хаос не только разрушителей: он завораживает всех, кто хотя бы в малой мере лишён опыта самостояния. Я не говорю о тех, кто сегодня то и дело срывается на истерический крик в бесконечных спорах «за» и «против» – они уже на краю прорвы, – но о тех, кто молча заворожённо следит за развитием событий, истончая и ослабляя свою собственную душу бесконечными переживаниями, понимая (или желая думать именно так), что от его участия-неучастия в принципе не зависит ничего. Или наоборот (другая крайность) – начинает рассыпать пустые словеса, полагая, что это и есть непременная его обязанность участия в происходящих событиях. И тоже растрачивается душевно – а на эту массовую трудновосполнимую растрату как раз и делается ставка.
Ведь информационные войны рассчитаны не столько на переубеждение, сколько на банальное истощение человеческого ресурса самостояния и культуры. Не случайно ведь общественное сознание целенаправленно расшатывают именно осенью и весной, когда массовая его составляющая наиболее уязвима в силу объективных причин: обольщают открытием желтушных «тайн», подпитывают грядущими ужасами, внушают полуправду и наконец только в финале взывают к разуму – перегруженному, сбитому, растерянному… Как тут не потянуться к стихийной силе, как не поддаться ураганной ненависти и желанию самолично навести в мире свой собственный порядок…
Пушкин оставляет финал открытым. Романтики вслед за Вальсингамом дружно затягивают гимн чуме, то есть в простоте душевной воспевают стихию хаоса, восторгаясь его могучей слепой энергией; моралисты толкуют о неуместности пира в условиях социокультурного и геополитического кризиса, прагматики ловят рыбку, пока вода мутна, и чем мутнее, тем лучше; но кто осмелится воочию увидеть и сознательно осмыслить бездну, уже очевидно огнём дышащую в распахивающейся прорве?