Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 28)

– Но этого не может быть! – заорала я и в десятый раз сунула ей под нос корешки своего прошлого аттестата.

Девушка неохотно пролистала корешки и спросила:

– И больше у тебя никого нет?

– Никого на всем свете! – взвыла я так громко, что из-за двери за спиной девушки выглянула лысая голова.

Выглянула и спросила:

– В чем дело? Отчего такой крик?

– Да вот, сиротка не верит, что ей больше не положен аттестат от матери.

– А мать ее кто?

– Старший лейтенант по медицинской части Валентина Гинзбург.

Голова выпустила вперед руки, за ними ноги в сапогах, а за ногами все тело в военной форме, которое оказалось совсем небольшим для такой головы и таких сапог.

– Ты что, дочка Вальки Столяровой? – спросил хозяин головы и тела.

– Ну да, дочка, – пролепетала я, надеясь, что сейчас все разрешится, раз этот головастик знал маму Валю.

Он попятился и опять скрылся за дверью, бросив по пути короткое:

– Сейчас я проверю.

– Не уходите! Не оставляйте меня тут! – прорыдала я ему вслед, но дверь уже захлопнулась.

Сабина прошептала:

– Не серди их. Идем, сядем на скамеечку и подождем.

На этой проклятой скамеечке мы сидели так долго, что ноги у нас затекли, пока дверь опять не приоткрылась. Из-за двери опять вылезла голова и позвала:

– Марина, зайди ко мне!

Марина поднялась из-за окошка и пошла навстречу голове, она тоже оказалась маленькая, головастая и на коротких ножках, обутых в большие сапоги. Головы пошептались, и Марина отправилась обратно на свое место, неся в руках белый листок.

– Сталина Столярова? – сурово спросила она, глядя в потолок над моей макушкой.

– Да, – ответила я, пугаясь.

– С тысяча девятьсот сорок второго года тебе не полагается аттестат от старшего лейтенанта по медицинской части Валентины Гинзбург, потому что она скончалась от ран, полученных на фронтах войны, – и она протянула мне листок: – Распишись.

Я не стала расписываться, потому что не поняла, что она сказала.

Я спросила:

– Что значит – скончалась?

– Это значит, умерла, – объяснила Марина, но я все равно не поняла.

– Что значит умерла? Мама Валя не могла умереть, она обещала меня вырастить, пока я не кончу институт.

– Сейчас война, и многие люди умирают на фронтах, – произнесла Марина деревянным голосом, наверно, она повторяла эту фразу много раз в день. Для нее мама Валя была одной строчкой в ее тетрадке, а для меня она была единственная мама Валя, потому что у меня не было другой.

И я отшатнулась от их страшного окошка и побежала, сама не зная куда. Я бежала так быстро, что бедная Сабина не могла за мной угнаться, и я убежала далеко-далеко, пока не наткнулась на высокий зеленый забор. Дальше бежать было некуда и незачем, и я упала на чуть присыпанный снежком асфальт, пытаясь понять, как мне теперь жить, если мама Валя умерла. Умерла – значит, что ее нигде никогда больше не будет, а до этого она была всегда. Даже когда ее увезли с госпиталем на восток, чтобы лечить ее раны, она была там, на востоке, и просто надо было дождаться того дня, когда она вернется. А чего было ждать теперь? Даже когда мои настоящие мама и папа исчезли неизвестно куда, можно было надеяться, что они еще найдутся. А на что надеяться теперь?

Пока я грызла мокрый снег и старалась привыкнуть к мысли, что мамы Вали больше никогда не будет, над моей головой возникли маленькие ботики, чем-то мне знакомые. Я присмотрелась и вспомнила, что видела эти ботики раньше, в другой жизни, до смерти мамы Вали, на ногах Сабины Николаевны. Не знаю почему, я вдруг подумала о ней как о Сабине Николаевне, когда она давно стала для меня просто Сабина. Наверно, потому, что без мамы Вали все должно было перемениться, должно было стать не так, как было.

– Идите домой, Сабина Николаевна, – сказала я ботикам, – идите и оставьте меня здесь, я все равно не могу теперь вернуться туда, где я раньше жила с мамой Валей.

Но ботики и не подумали уйти, они, наоборот, подошли совсем близко к моему лицу, даже слишком близко, и один из них наступил мне на плечо. Не просто наступил, а больно прижал меня к твердому асфальту.

– Хватит валяться на снегу, – произнес знакомый голос, похожий на голос Сабины Николаевны, но звучавший как будто через толстый слой ваты. – Ты сейчас встанешь, выплюнешь снег и пойдешь за мной. Встанешь и пойдешь, встанешь и пойдешь, встанешь и пойдешь.

И я встала и пошла, встала и пошла. Я качалась, как пьяная, так что Сабине Николаевне пришлось взять меня за руку и повести.

– Это же надо, куда забежала, я даже не представляю, как мы теперь доберемся до дома, – проворчала Сабина.

– Я не хочу домой! – я рванулась от Сабины прочь, но она держала меня крепкой хваткой:

– Хочешь, не хочешь, а пойдешь!

Я не помню, как мы добрели до дома, не помню, как поднялись по знакомой лестнице и как вошли в знакомую квартиру, в которой я никогда не жила без мамы Вали. Помню, что Сабина заварила какой-то горький чай, насыпала в него последние две ложки сахара и заставила меня выпить всю большую чашку до дна. А потом я провалилась в черную пропасть и проснулась только назавтра, проснулась слишком поздно, чтобы идти в школу – зимнее солнце торчало высоко над соседней крышей, а когда мы с Сабиной по утрам ходили в школу, обычно было еще темно.

Хоть солнце светило вовсю, в комнате стоял собачий холод – наша буржуйка всегда полностью выстывала за ночь.

Я лежала на диване в Сабининой столовой, сама Сабина давно ушла на работу, оставив мне на столе два кусочка черного хлеба, поджаренного в постном масле, и записку: «Никуда не уходи. Жди, пока я вернусь».

Но я не могла оставаться в этой пустой ледяной квартире, зная, что мама Валя никогда сюда не придет. Я попыталась умыться и открыла кран, но воды не было. Тогда я съела хлеб, запивая его водой из ведра, и пошла к Шурке. Я знала, что Шурка часто возвращается домой поздно, а потом спит полдня, и надеялась, что застану ее дома.

Так и оказалось: Шурка в ночной сорочке открыла мне дверь и призналась, что только что проснулась.

– А ты почему не в школе? – удивилась она. – Случилось что-нибудь?

Я хотела рассказать ей про маму Валю, но не смогла произнести ни слова, изо рта у меня вырвался хриплый стон, а из глаз брызнули слезы.

Шурка испугалась:

– А где Сабина? В школе?

Я опять попыталась что-то сказать, но зарыдала еще отчаянней. Шурка схватила меня в охапку и потащила к бабушке на кухню, там топилась печка, было тепло и пахло чем-то вкусным.

– Бабушка, налей Линке чаю, сейчас мы будем ее лечить, раз Сабины нет дома! – распорядилась она. Бабушка поспешно налила кипяток в большую кружку и капнула в нее немножко драгоценной заварки из маленького чайничка – у Шурки в доме всегда все было. Я взяла у нее кружку, но пить не смогла: руки у меня так дрожали, что часть кипятка расплескалась.

– Поставь кружку и сядь за стол! – скомандовала Шурка, доставая с полки рюмку и бутылку с коричневой жидкостью. Она ловко налила полную рюмку из бутылки и поднесла к моим губам:

– Пей залпом и не пугайся!

Я сделала над собой усилие, большим глотком втянула в себя коричневую жидкость и пошатнулась – мои внутренности обожгло горячим пламенем, в голове взметнулись разноцветные волны.

– Ты с ума сошла! – заорала я и перестала рыдать.

– Вот видишь, я сказала, что могу вылечить тебя не хуже твоей Сабины! Это – великое лекарство, настоящий ром! Помнишь, как в кино «Остров сокровищ»: «Йо-го-го, и в бочонке ром!» – похвасталась Шурка, но быстро опомнилась и спросила:

– Что же с тобой все-таки случилось?

Волны из моей головы переместились куда-то в грудь, под ложечку, и я выдохнула, сама ужасаясь своим словам:

– Мама Валя умерла.

– Как так – умерла? Она же еще не старая!.

– Скончалась от ран, – повторила я дурацкие слова головастой Марины.

– Откуда ты узнала?

– В военкомате сказали. И объяснили – сейчас война, и многие люди умирают на фронтах.

– Значит, ты теперь сирота, как и я. На, заешь беду, – и она протянула мне конфету, настоящую шоколадную конфету, какой я не видела давным-давно. – Но я, как видишь, выжила, и не так уж плохо. Значит, и ты можешь выжить. Эх, Линка, была бы ты хоть чуть постарше, взяла б я тебя с собой, и ты бы горя не знала! Но подождем годик-другой, а там видно будет!

Я сунула конфету в рот и ужаснулась, глотая сладкую шоколадную слюну:

– Ты думаешь, эта жуткая война продлится еще годик-другой?

– А с чего бы ей кончаться? У немцев, знаешь, какая армия? Одних танков – тыщи!