Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 30)

И, пробегая мимо кустиков, на которых уже пузырились вздутые почки, я мечтала, что мы с Сабиной разобьем в нашем дворе маленький огород, где будем выращивать огурцы, помидоры и кабачки.

Когда я взлетела по лестнице на третий этаж и отперла дверь, в квартире было очень тихо. Я заглянула к Сабине – она крепко спала. Осторожно прикрыв за собой дверь, я отправилась на кухню варить кашу – сегодня, на удивление, все было в порядке: было включено электричество и из крана текла вода. Я включила электроплитку и, пока варилась каша, быстро набрала воду во все выварки и ведра. Я с наслаждением съела полную тарелку каши – ведь не каждый день перепадает такой подарок! А потом свалилась на свой потертый диван и тоже сладко заснула, ведь и я прошлую ночь не спала.

Мне снились Рената и Ева: как будто они с топотом ввалились в кухню, чтобы вылить воду из всех выварок и ведер и обругать меня за то, что я замусорила нашу квартиру. Я громко заплакала от обиды и проснулась. За окном уже было почти темно, Сабина сидела за столом и, не зажигая свет, ела кашу.

– Отчего ты плачешь? – спросила она. – И где ты достала эту душистую гречку?

Рассказать про гречку было приятно, но я не была уверена, что стоит рассказывать ей мой сон – он мог ее огорчить. Но Сабину не так просто было обвести вокруг пальца: она выведала у меня про сон и задумалась – наученная своими Фрейдами и Юнгами, она была великая толковательница снов.

Она, конечно, сразу принялась выяснять у меня все подробности этого сна, даже те, которые я вроде бы забыла – как ее дочки оказались в квартире, как они были одеты, что говорили, выливая воду из ведер и выварок.

– Значит, ты не хочешь, чтобы они вернулись, – заключила она задумчиво. – Странно, я ведь тоже не хочу, но совсем по другой причине.

– По какой?

– Я не хочу, чтобы немцы убили их у меня на глазах.

– Так просто? – спросила я, наученная ею, что просто ничего не бывает.

– Что ж, давай выясним, просто или не просто. Уступи мне место, и начнем сеанс.

И все стало опять, как было – она лежала на диване, я сидела у стола и слушала ее рассказы о прошлом и настоящем. Так длилось до начала лета и закончилось неожиданно, в один страшный миг.

В середине июня заканчивался учебный год. В канун последнего учебного дня мы с Сабиной по дороге из школы обсуждали, как мы будем жить без ее хлебной пайки. Хоть наш огородик во дворе уже зазеленел, никакие овощи там пока еще не созрели. Идти по улице было неприятно, потому что немцы последнее время сильно оживились и стреляли из пушек без передышки. Несколько раз снаряды разрывались совсем рядом с нами, но делать было нечего, все равно нужно было дойти до дома.

Нам почему-то казалось, что в своем доме стены нас защитят и мы всегда сможем надежно спрятаться там от немецких обстрелов. И потому мы не поверили своим глазам, когда, свернув на улицу Шаумяна из Газетного переулка, увидели, что снаряд попал именно в наш дом. Как пишут в книгах, «дом полыхал, объятый пламенем». Но то, что я увидела, было совсем не похоже на то, что описывают в книгах. Там не рассказывают, как от огня пышет жаром даже на расстоянии, как из пламени вырываются во все стороны маленькие искры и зажигают соседние кусты, как щиплет глаза от дыма и как обрывается сердце оттого, что дома у нас больше нет и не будет.

Но страшней всего было то, чего ни в каких книгах никто не описал – на тротуаре перед домом лежала Шурка в ночной сорочке. Рыжие кудри рассыпались по асфальту, пола сорочки высоко вздернута, ноги странно подогнуты под спину, одна рука закинута за голову, рот раскрыт. Я бросилась к ней, не обращая внимания на жар и на искры, Сабина рванулась за мной и стала щупать пульс на Шуркиной закинутой за голову руке. Потом опустилась перед ней на колени и прислонилась ухом к тому месту на груди, где должно биться сердце. Но шум и треск стоял такой, что ничего нельзя было услышать.

– Помоги мне, – сказала Сабина, и мы вместе оттащили Шурку подальше от горящего дома – очень кстати, потому что через секунду внутри дома что-то обрушилось, и на то место, где только что лежала Шурка, посыпались пылающие обломки. Странно и страшно было, что, когда мы с Сабиной тащили Шурку по асфальту, она не стонала и не корчилась от боли – ей как бы было все равно. Но мне не хотелось верить, что ей действительно все равно.

– Просто она потеряла сознание и не чувствует боли, правда?

Сабина печально покачала головой и снова стала слушать Шуркин пульс. Потом молча повернула ее голову набок, и я увидела большую рваную рану, идущую от уха до затылка. Кровь запеклась на рыжих кудрях.

И тут до меня дошло:

– Шурку убили, да? Ее убили, и она умерла?

Это невозможно было понять – как могла умереть Шурка, такая веселая, такая умелая, такая живая? От горя я даже забыла, что наш дом сгорел вместе со всеми нашими припасами, с нашей «буржуйкой», за которую так много было заплачено, с нашими книгами, с нашими туфлями и платьями, с нашими кастрюлями, с нашими плитками, ведрами и выварками. В чем мы теперь будем держать воду? Впрочем, и набрать ее было бы негде, ведь и кран сгорел вместе с домом. И вообще, где мы теперь будем спать?

Я отвернулась от мертвой Шурки, чтобы не видеть ее посиневшего мертвого лица, перебежала через улицу и прислонилась к дереву, которое вроде бы пока не собиралось загораться.

И тут за спиной у меня кто-то закричал:

– Мама! Мама!

Мне почудилось на миг, что это кричит Шурка. Я обернулась и увидела двух женщин с рюкзаками, бегущих к нам со стороны Буденовского проспекта. Одна из них показалась мне знакомой, в спутанных мыслях мелькнуло: «Рената? Не может быть! Только этого нам не хватало!»

А Сабина уже бежала им навстречу, протягивая руки и спотыкаясь. Не добежав, она запнулась о какую-то неровность и упала на колени. Наверно, она сильно ушиблась, потому что никак не могла подняться, хоть упиралась в землю ладонями и локтями. Незнакомые женщины подбежали к ней, плюхнулись на асфальт рядом с ней и начали ее целовать.

– Мама! Мамочка! – кричали они, рыдая. – Мы уже не надеялись когда-нибудь тебя увидеть!

– Откуда вы? Как вы сюда попали? – спросила их Сабина. – Ведь поезда не ходят!

– Какие поезда? Мы пробирались сюда пешком. Через линию фронта! Мы два месяца шли по тропинкам. Мы просили милостыню. Но никто не подавал. Мы выменяли на еду все свои вещи! Мы боялись, что никогда сюда не доберемся! – затараторили они, перебивая друг друга.

– А зачем вы сюда шли?

– Наш дом разбомбили, и нам негде было спать. А по радио уверяли, что Ростов не сдадут никогда.

– Я же вам велела не верить тому, что говорят по радио! Здесь немцы со всех сторон.

– Ладно, пойдем домой и там поговорим.

– Домой? Вон наш дом – видите, горит?

Они остолбенели, уставившись на дом, вернее, на то, что от него осталось.

– Это наш дом горит? Почему?

Сабина молчала, склонив голову на руки.

– В него попал снаряд, – объяснила я. – Сегодня утром.

Они дружно обернулись и уставились на меня – как-то нелюбезно, с подозрением, что ли.

– Ты – Сталина? – сообразила Ева. – Ведь на тебе мое старое платье!

– Какая разница, – отмахнулась я, – если все наши вещи сгорели?.

До них начало доходить:

– Все вещи сгорели? И дом?

– Все вещи, и дом, а Шурку убило снарядом.

– Кто такая Шурка?

– Наша подруга. Помните – рыжая с первого этажа?

– А, та, которую покойный папа когда-то вылечил, да?

– Ну да, вон она лежит.

Мы помогли Сабине подняться и подошли к Шурке, которая лежала под деревом в той же позе, в какой мы ее оставили. Как мертвая.

– Ее, наверно, взрывной волной выбросило, – сказала Сабина.

– Что же мы будем с ней делать? Ведь нельзя ее оставить валяться посреди улицы?

– Подождем, может, приедут пожарники. Кто-то же должен приехать тушить пожар.

– Ладно, подождем. Нам все равно некуда идти.

И мы все вчетвером сели прямо на мостовую подальше от пожара и стали ждать, сами не зная чего. Мне кажется, какие-то люди из соседних домов собрались вокруг нашего пожара и бросали внутрь лопаты с песком.

Как ни странно, через полчаса появился крытый военный грузовик – он не тушил пожары, он собирал трупы и раненых. Грузовик остановился возле Шурки, и шофер спросил нас:

– Эта ваша?

– Ну да, – ответила Сабина, – наша соседка Шурка.

– Мертвая? А где остальные?

– Остальные – это мы. Но мы пока еще живые.

– Почему? – спросил шофер.

– Нас не было дома.

– Повезло, – сказал шофер. – А где остальные? Не одна же она жила в доме.

– О господи! – испугалась Сабина, – была ведь еще бабушка! Где же бабушка?

– Бабушку, наверно, завалило стеной. Так что бабушку мы оставим тут, а девчонку заберем.

– Куда заберете?