Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 42)

— Что это?

Смотрит хитро. Потом говорит иронически:

— Не знаете? Золото. Дешево отдам.

— Зачем оно мне?

— Зачем золото людям? Мы за него работаем.

Любовно хлопает по куску:

— Вы что, не видите? Это же самородок.

Никогда не видела самородков. И не знала, что они такие неказистые и грязные. Во мне даже не пробуждается чувства любования, какое бывает при виде сверкающего благородного металла. На золото этот комок никак не похож.

— Зубы, — шепчет он, гипнотизируя меня черным правым глазом. На левом у него большое перламутровое бельмо. — На зубы на всю жизнь хватит.

Я смеюсь:

— У меня зубы хорошие.

— Гражданочка, вы задаром получаете этот кусок, задаром.

Он называет цену, довольно большую, но, возможно, для такого куска и невысокую. Ему явно хочется сплавить этот кусок.

— Кольца, брошки, серьги, что хотите, вы разбогатеете, — продолжает он уговоры, непрерывно оглядываясь. — Вы приедете, продадите и знаете, сколько вы наживете?

— Хватит, — говорю я резко. Мне золото не нужно. Сдайте его в кассу.

Парень свистит и сдвигает кепку на лоб:

— Здрассьте.

Я ухожу. Иду к Володе, который проходит шурф на небольшой натечной терраске. Вдруг Володя спрашивает:

— А почему он скрипит — лед?

Беру в руки и ломаю кусок льда. Он ломается, как тянучка, но… со скрипом. Пластично тянется, кристаллы отделяются не спеша. Некоторые кристаллы до восьми миллиметров, правильной шестигранной формы, как прижатые друг к другу карандашики.

Проверила — раз, два, десять — скрипит! Какой-то особый лед, особый шурф…

В тот вечер спать мы легли рано.

…Летели лошади, пробивались с сильным ржанием через кусты, ломались ветки, кто-то кричал: «На всю жизнь золотых зубов хватит, на всю жизнь» — и тряс большим мешком, в котором что-то звенело. Я знала — зубы. И двигались, как на конвейере, в какой-то стеклянной витрине неровные и грязные куски — зеленые, желтые, коричневые. И репродуктор хрипел в ухо: «Это все золото, золото…» «Мне не нужно», — кричала я. Лошадей становилось все больше, ржание все сильнее, а потом все они, стуча копытами, ввалились туда, где я была, и полетели на меня, и я проснулась.

Лошадиный топот и ржание и в самом деле заполняли комнату через открытую дверь. Народу — полная «гостиница». Ожесточенно о чем-то спорили. Я узнала голос и крикнула из-за печки, где на этот раз помещалась:

— Всеволод, опять эксгумация?

Он подбежал:

— Ба, ба, какая неожиданность, привет! Рад встрече, разбудили? Прошу прощения, думали, пусто здесь и мы одни…

Я оделась и вышла из-за печки. Всеволод огорчился:

— Ну, зачем? Сейчас все будет тихо. Спите.

— Что случилось, Всеволод? Почему ночью? И сколько у вас там лошадей? Сотни две?

Он весело засмеялся, ероша волосы.

— Поменьше. Совсем мало, пятнадцать.

Мы сели на кровать.

— Дым столбом, земля гудит. Это мы только здесь так, а там ехали тишайше, еле слышно, по три, по два, по одному… Поесть бы надо. Петров, в столовую живо, а? Чего-нибудь мясного, горячего, гуляша, что ли, чего угодно, ведро возьми на всех.

— Опять не ели два дня?

— Вроде этого.

Всеволод стянул сапоги.

— Извините.

Я сказала:

— Я тоже буду извиняться, я сейчас лягу спать.

Он достал из небольшой кожаной сумки бутылку со спиртом.

— Мы все насквозь мокрые: четыре реки, можно сказать, форсировали за ночь.

— Всеволод, секрет?

— Да чего там. Ловили Злоумышленников.

— О! Каких это?

— У нас здесь свои злоумышленники. Похитители золота. Удивляетесь? У нас хоть и не часто, но бывает это. Тысячи честных людей, а два вот таких — и нам работа. От меня о хороших не услышите. Дурачье. Думают, вокруг тайга, так она их скроет.

Он быстро двигался по комнате. Его команда, расположившаяся по кроватям, отдыхала. Уже подбросили дров в плиту, уже стоял чайник, капала и стекала с носика вода. Кто-то входил, кто-то уходил, за окнами кони перебирали ногами. Понукание, похлопывание, ржание. В окнах позванивали стекла.

Всеволод пошел за печку, переоделся, вернее, наполовину разделся и повесил одежду на веревку.

— В темноте бродили. Дело такое: кто-то на прииске нашел самородок. Или два, не знаю. Не сдал в кассу пока. Это бывает. Временно держат даже честные люди. Поиграть, помечтать хотят. Налюбуется, натетешкается с ним и сдает. А этот — нет. Продал. Продал какому-то парню, который уже уволился раньше и собирался в «жилуху», домой ехать, на Большую землю. Он решил, что на него поэтому подозрение не падет. Ну, уж и ехал бы, дурак, а то убежал. Почему? Кто-то ему сказал — узнали: самородок у него. Прииск-то вот он — весь на ладони. Знают, что не на чем ему уехать, значит, он здесь. Ехать обычным манером побоялся, убежал в тайгу. Я десять лет хожу здесь по тайге, каждый куст знаю. Мне сказали, и мы собрались сразу. Подвязали лошадям копыта тряпками, не первый раз все это делаем, и наперерез, потайными тропами, каких ни он и никто другой не знает. И те, кто ему путь указал, не знают. Измучились в дым.

— Ну?

— Ну, что? Все в порядке. Прочесали вдоль этих троп все подряд. Насквозь. Вышли ему наперерез, лошади помогали, шли как по воздуху, они давно с нами работают, понимают прекрасно, когда надо тихо. Едут пятнадцать лошадей, на них пятнадцать парней — и как мухи!

— Всеволод, — сказала я лукаво. — Вам чуть-чуть не пришлось меня ловить. Только потайных троп я не знаю, наверное, двигалась бы своим маршрутом, а вы за мной.

— Как это?

Я рассказала о самородке, который мне предлагали купить, и о мешке с зубами, который снился.

— Да, да, — кивал головой Всеволод, — небольшой такой кусок, продолговатый, вензель напоминает, немного похож на сломанный, перекрученный знак доллара.

Всеволод хохотал и ерошил волосы:

— Он, он, это Ухнов, пьяница — страшный. Только нашел-то не он; тот, кто нашел, дал ему продать, а у него ничего не вышло. Продал третий, еще один; а четвертый — тот дурак, что уволился, — купил. И сбежал. Вот того мы и поймали. А этих знаем. Они дома.

Когда принесли из ночной столовой ведро гуляша, все молодцы поднялись, разделись, развесили свои портянки, штаны и рубахи на веревку поперек «гостиницы» и стали ужинать. Ели молча.

Мы с Всеволодом опять говорили до рассвета, пока за окнами четко не стала видна красная рябина.

В тот день мы уезжали с прииска. Собирали свои коробки, мешки, ящики. Выехали поздно, после обеда.

Когда покидали прииск, встретили кавалькаду верховых — Всеволода с его группой. Они спешились. Поговорили о моих делах, о возвращении в Якутск.

Вдруг он вспомнил:

— Да, знаете, самородок-то фальшивый оказался! Вот бедняга парень, все равно ведь получит свое. Он-то ведь не знал, когда покупал. И мы не знали. Знал только тот жулик, который продавал. А этот поедет теперь вместо «жилухи» да без денег в другое место.

Мы тронулись дальше. Нас ждали неизвестные долины и реки, впереди лежала еще не познанная холодная земля со всеми своими тайнами и неожиданными дарами — только смотри и бери. Что-то каждый раз открывается. И с каждым днем все больше и больше.

Всегда жаль покидать увиденные места, везде оставляешь какую-то часть себя, какие то незримые нити, будто все время как кокон я разматывала тончайшие шелковинки души и памяти и они стелились за моими следами. Какой-то брод на реке; утренний сентябрьский лес; расселина в скале, приютившая от дождя: плоский замшелый валун, как метина на безликости узенькой долины, дававший отдых; ствол дерева, засохший, раздробленный, буро-серый от дождей, очень древний, тихонько стонущий на ветру.