Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 41)

Никакой тропы через весь этот хаос, конечно, не было. Она кончилась, как только мы вышли на эту необычную сцену. Пропала. Будто завела и бросила, чтобы мы здесь остались. Пасмурная погода соответствовала разрушительному опустошению местности. Солнце едва угадывалось, казалось, оно вовсе не обязательно в мире. Деревья рисовались четко и выпукло.

Конечно, сделали остановку. Хотели разложить костер и пообедать, но места подходящего не нашлось.

Я вошла в тихий, замерший, затопленный лес и немного углубилась в него. Поверхность земли в лесу постепенно повышалась, уровень воды, подтапливавшей деревья, становился ниже, но для того, чтобы найти сухое место, надо было уйти слишком далеко.

Пришлось отказаться от горячего обеда. Взяли в руки хлеб, консервы и сгущенное молоко и отправились к подножию склона, где устроились на слегка обсушенной оползневой грядке, собравшей травянистый грунт в ряд небольших складок.

Ясно было одно, что такая картина возникла относительно недавно: лес не мог вырасти в воде. Были какие-то причины, нарушившие десятки лет существовавшее тепловое равновесие в грунте. Какое? Пригляделась. Трава и мох опалены — значит, пожар и работа воды. После пожара глубже оттаял и переувлажнился деятельный слой, начались усиленные процессы солифлюкции на склонах, термокарст и пучение у их подножия. Застоявшаяся в трещинах вода зимой способствовала пучению, а летом — протаиванию, разрушению поверхности и ее просадкам.

Обследование театра разрушительных действий мерзлоты заняло много времени. Погода улучшилась, небо посветлело, и светлее стало вокруг. Мы долго искали обходные тропы, нашли их у реки и вошли в свой привычный ритм. Как всегда, впереди виднелся проводник на коне, потом колыхались вьюки, и сзади, чуть отставая, ехал Володя.

Наступил самый прекрасный час дня — сумерки. Толпились неясные тени, деревья и кусты, как странники, то ли провожали нас, то ли сопровождали. Ветер шлепал по шляпе и куртке — удостоверялся, все ли сидит крепко. Я никогда не жалуюсь на ветер. Когда он срывает шляпу, я только недовольно (за ней ведь слезать надо с лошади) говорю ему вполголоса, но чтобы никто не слышал: «Ну-ну, потише…»

Казалось бы, здесь, в горах, в сентябре день должен гаснуть сразу, как свечка на ветру, но нет — полусвет и полутьма держатся долго. Сумерки пленительны: свет исходит от пены горной реки и светлых скал, от неба и от белых камней высохших ручьев.

Потом горы вошли в ночь, тихую, безлунную. В седле было хорошо. Не хотелось ни теплой избушки, ни теплого ночлега. Казалось, что лучше двигаться в этой ночи долго-долго, все время идти к неизвестному пристанищу и не знать, где и какое оно будет, просто ли на срубленных ветках, в шалаше или в любом другом месте. Похоже, желание мое сбывалось: пристанища не предвиделось.

Через час из-за гор вышла луна. Она стала застенчиво улыбаться нам через каждые семь — десять лошадиных шагов (такова была длина тени от одного-двух деревьев) и нырять за длинные светящиеся облака. Потом вдруг сразу стало совсем темно.

В темноте расставили палатку, разложили костер, сварили ужин и, как всегда, быстро легли. Спали на лошадиных потниках, веток не было.

В поздний час тайга была полна шорохов, в избушке их обычно почти не слышишь: они приглушены стенами. Ломаются невидимые сучья, кажется, кто-то дышит в кустах, ходит легко, не крадучись, но сторожко, как хозяин, заставший спящих гостей.

ГРОЗА

Белые молнии возникают тут и там, колют неистово своими пиками по вершинам гор, лесам и долинам. Канонада не смолкает ни на минуту.

Горы сдвинули со всего горизонта насыщенные электричеством облака, сжали их, направили сюда, в это ущелье, и помогли небу сбросить все это на нас. И огонь и дождь. С ветром. С грохотом.

Дождь с каждым ударом грома все усиливается, и всякий раз кажется, что до этого было тихо, намного тише, и дождь едва шептал… И все пределы возможного уже пройдены, и большего не может быть, и мы потерялись и растворились в этом гулком падении воды, в хлопанье тысяч бичей по камням, по скользкой глине, по нас и лошадям.

Но снова удар, лиловый свет, удар — и новый порыв дождя. И нет никакой надежды, что мы когда-либо выйдем из всего этого. А может быть, это грандиозная фото- или киносъемка, может быть, кому-то мы нужны, чтобы запечатлеть нас на века? Может быть, в далеких мирах? И все это делается сейчас оттуда по чьей-то живой и упорной воле?..

Сквозь тяжелую, густую стену воды я вижу мокрые до черноты уши лошади и покачивающуюся в такт ее шагам макушку. Останавливаться и пережидать грозу и ливень невозможно: нам потом не переправиться на тот берег; чем скорее уйти из этих мест, тем лучше.

По глинистой поверхности с каждой минутой все тяжелее ступать лошадям. Но худшее не в этом, худшее — вспухшая река, уже не голубая, как когда-то, и не синяя, а темно-желтая, коричневая, почти черная, вся в глубоких водоворотах и мелких сивых гривах, яростно и хищно вгрызается в берег и кусок за куском обламывает его. Уже несколько больших глыб шлепнулось в воду, и вода с шипением поглотила их.

Река «обкусывает» и нашу тропу. Уже раза три пришлось нам отступать вправо от реки и идти без тропы по болоту.

Шум реки и дождя пронизали нас насквозь, и казалось, что, кроме этого шума, в мире ничего нет и никогда не было, а всегда и вечно была только эта ни на что не похожая, затерянная в горах ночь. И река. Она была очень ощутимой.

Где-то впереди броды. И к самому главному мы должны были выйти сегодня, может быть, скоро, и, чем скорее, тем лучше. Броды всегда и везде для нас основная неприятность. Особенно неизвестные ночные броды, когда они уже не броды, а плавы или переправы, куда лошади не хотят идти, когда не видно другого берега, когда не знаешь, стои́т ли на той стороне зимовье или нет, и, если стоит, будут ли в нем люди, и захочет ли кто-нибудь там вставать и перевозить нас, и переберемся ли мы в конце концов.

И мы едем и едем, и лошади шлепают и шлепают, а впереди, приседая и спотыкаясь, идут наши вьючные, и по-прежнему передо мной черные от дождя уши моей лошади.

Острый, резкий удар, удар, еще один, раз-два-пять-семь… Раскалываются горы и мгновенно рушатся. Лиловый свет не потухал ни на секунду, он только мигал, слегка меняя оттенки и окраску — в желтизну, в белизну, странно мерцал, переходил из бледного, нездешне-лунного в горящий, красно-фиолетовый.

Невозможно все время ожидать ударов грома. Чтобы отвлечь себя, я пытаюсь о чем-то думать. Как страшно ветвятся молнии! И я настойчиво заставляю себя вспоминать: а что еще ветвится в природе? Реки. Растения. Кровеносная система. Нервы. Река появляется от истоков, становится больше, больше, шире, мощнее, и наконец появляется ствол, корень, устье. Дерево, как и все растения, начинается с корня, со ствола, дальше, выше, выше к сучьям, сучкам, все тоньше и тоньше, как бы уходя в воздух, растворяясь в нем и питаясь от него. Молния, как и река, возникает с самого малого, с центра заряда; ниже, ниже, соединяется с другими, увеличивается, делается мощнее, превращается в ствол и с силой ударяет в землю. То есть ветвистость присуща всему живому и неживому. А так ли уж далеко живое от неживого? И то и другое — электроны, атомы. В машине природы запрограммировано все.

А дождь вдруг стих. Он превратился в мелкую сетку, водяную вуаль, и вода стекает по моим плечам и рукавам струями. Это уже не дождь. Гроза продолжается, но теперь сзади.

Ветер остался с нами. Он идет от нас, и поэтому при большой его силе гром почти неслышим. Только содрогание земли, вспышки и озарения где-то позади. От вспышек светлеют деревья, и кажется, что мы со своими темными от дождя вьюками и лошадьми, намученными ногами и руками вступаем за кулисы той же грандиозной эпической постановки, которую все еще снимает невидимый режиссер…

Под редкими уже вспышками желто-белых молний подошли к самой реке. Река, шипя и булькая, занимает на берегу все ямки и углубления под корнями и среди палых листьев.

Надо бы переправляться. Может быть, там зимовье. Никаких следов, его, однако, не видно. Надо вынуть карту, посмотреть, может, есть переправа, перевоз. Но вынуть карту в намокшей одежде очень трудно.

Проводник сошел с лошади и, нагнувшись, стал всматриваться в урез воды. Вода сантиметр за сантиметром шевелящейся полой захватывала берег с тихой поспешностью.

И вдруг сзади, почти рядом с собой, я увидела какую-то избушку.

— Семен Иванович, избушка!

Обычная, старая, каких мы встречали много, давно брошенная таежная избушка. Бывают ли подарки лучше?

В избушке пахло застоявшимся холодом, нежилой тишиной. Мы собрали разбросанные по полу дрова, затопили печку. Запах и треск горящих поленьев вытеснили все. Стало тепло, и незаметно в избушке возник наш постоянный привычный дом.

САМОРОДОК

Только я вышла из конторы, за стеной которой происходило собрание, и завернула за угол дома, как почти сразу попала в каньоны русловых разработок. И вдруг:

— Гражданочка, можно вас на два слова?

Шепот таинственный. Старатель с белой тряпкой на голове заговорщически манит меня дальше, в джунгли терриконов, и я иду. Под ногами очищенное днище реки. Останцы нетронутой породы возвышаются стенами разрушенного замка. Боязливо озираясь, он вытаскивает красную тряпку, опять оглядывается, наконец разворачивает ее полностью и поднимает на ладони какой-то темно-желтый грязный кусок.