Нина Вельмина – Ледяной сфинкс (страница 43)

Я их оставляю, и кажется, что перед всеми ними я больше в долгу, чем перед своим домом.

Много таких приметных мест у меня. И есть странное ощущение своей причастности к их жизни. Часто вспоминаю о них дома в дождливые ночи и в метель.

НА ПУТЯХ ПЕРВЫХ ЗЕМЛЕПРОХОДЦЕВ

Мы долго шли вдоль берега довольно широкой речки и неожиданно встретили настоящий дом. Не избушку, не зимовье с нарами, а жилой дом, с сенями, коридором, тремя комнатами и гостеприимным хозяином. Когда-то здесь был перевоз, потом его перенесли, а хозяин, бывший лесничий, уже вырастивший детей, остался. Теперь он занимался только охотой и рыбной ловлей.

Седой, приземистый, с массивной головой и добрыми глазами, он вышел к нам из дома, приветственно протягивая руки. Позади у вас был тяжелый путь, и все мы, наверное, выглядели усталыми.

— Остановку, остановку, на пару дней, не меньше, — сказал он утвердительно, оглядывая нас и здороваясь.

На два дня — об этом нечего было и думать: лошадей ждут; но остановиться пораньше и заночевать — от этого отказаться трудно.

Пока Володя с проводником вносили в сени седла и все наше имущество, Арсений Иванович повел меня в комнатку своего младшего сына, только что уехавшего в Ленинград. Комнатка выходила на реку, и были видны дальние громады Тарбаганахского гранитного массива, закрывающего полгоризонта.

На стенах книги. Пол, стол и даже кровать тоже завалены книгами. Для меня хозяин снял книги со стола и кровати, привел комнатку в порядок. Это можно оценить после всех наших «гостиниц» и избушек.

Сейчас хозяин живет один; жена уехала в Управление узнать о самолетах: оба они собирались переезжать в Якутск к старшему сыну.

Я сказала, что мне очень нравится этот дом — такой оазис цивилизации в тайге. Какая же судьба ждет дом? Нет, продавать он не собирается, да и кто же купит? Так оставит, заколотит и все. Может, сын захочет приехать, поохотиться. Да нет, само по себе все здесь, конечно, быстро разрушится.

Он машет рукой — привычка к месту все же есть, это несомненно, даже к такому глухому, и к этому дому, но что поделаешь.

— Я тишину люблю. И людей проходящих. На пути человека повидать — очень много. На пути человек необычный, в нем все раскрыто, не замечали? Не встреть его, он так свое раскрытое дальше и понесет, а к концу пути все створки свои закроет. А самое лучшее у него, когда эти створки раскрыты. Но не такая уж и тишина тут, вон наш самый главный разговорник. — Он кивает на реку. — Слышите, день и ночь перекаты шумят. А лед пойдет, будто сто товарных вагонов над самым ухом гремят. Не приходилось слышать?

Я обратила внимание на ставни. Здесь — ставни?

— Хоть и тайга, а в общем-то большая дорога. Люди разные идут.

— А спокойно?

Он меня понял и ответил неопределенно:

— Всяко было. За пятнадцать-то лет. — Взглянул на меня своими добрыми глазами. — У меня оружие. По разрешению.

Рассматриваю книги. Мальчики читали немало. Русские классики, Вольтер, Руссо, старые издания истории Соловьева, где он их выкопал?

В дверь стучит и сразу открывает ее Володя. Взволнован, запыхался.

— Нашел. Только что. Извините. В запасной суме. Хотел сложить в нее высушенные бюксы, чтобы не спутать с другими, и вот… значит, листки эти я положил в нее, когда уезжали…

Он растерянно протягивает мне скрепленные вместе листки Тани — лаборантки-географа, написавшей по моей просьбе сжатый очерк об истории исследования края и о местах, где когда-то проходили пути первых землепроходцев. Что пользы теперь смотреть на Володю укоризненно? Как нужны они были тогда, когда я делала на приисках доклады, ведь теперь наш путь идет к концу.

Но после обеда и разговоров за столом я все же сажусь читать то, что приготовила мне Таня. Я снимаю скрепки и раскладываю желтоватые листки. Откладываю в сторону историю исследования приисков: это мне уже не нужно.

«Когда смотришь на карту сибирской земли с ее мерзлотой от края и до края, то будто проникаешь в глубокую даль веков и тысячелетий… Мерзлая земля, как и сейчас, лежала тогда закутавшись в свою тайгу, и так же на севере была доступна полярным ветрам оголенная шея ее тундры. И ледяная шапка сурово смотрела с вершины мира, и деревья, как и сейчас, ловили свое отражение в изменчивых струях быстрых рек и в черных, торфяных омутах таинственных озер.

Не удивительно ли, что стоянки древних людей, живших шесть тысяч лет тому назад, были найдены на крайнем Северо-Востоке по берегам рек и северных морей? Были откопаны каменные орудия, кости людей и животных.

Почему они жили именно там, на краю земли? И почему не в глубине материка? Может быть, потому, что там было все же приветливее от океанских ветров, приносивших влажное тепло южных морей? Открытые горизонты скрашивали суровую жизнь людей, а связь с постоянным, древним, исконным путем человека на простор — в океан успокаивала мятущиеся души. И до соседнего материка отсюда было рукой подать.

Конечно, живущие здесь, как и все обитающие в глубине континента, знали, на какой земле они живут — на земле твердой, как камень, на ледяной земле, тающей под летним солнцем только на локоть или на человеческий рост, не больше, превращающейся на ладони в муть и уходящей сквозь пальцы. Они бродили по берегам и осваивали эту пустынную землю. Они знали и то, что у края соленого ледяного моря всегда можно найти запасы питьевой воды — в обрывистых берегах светились белые языки пресного льда…

С мерзлотой было так, как с открытием Америки. Лейв Счастливый и Колумб открыли Америку для себя и для Европы, но не для аборигенов, живших там извечно. Людям, родившимся на скованной морозом земле, мерзлота была привычна, как их собственные руки и ноги, и, как о руках и ногах они не могли бы сказать, что это такое и откуда, так они не задумывались и о мерзлоте. Но, несомненно, знали ее особенности. А главное — принимали ее извечность.

На север Европейского материка, в края мерзлоты, лежащие за теперешним Уралом, к местам будущего города Мангазеи, а потом к устьям великих рек Оби и Енисея, поморы и пришлые с новгородских и устюжских земель люди ходили уже в XV веке. В конце XVI века к устью Оби и Енисея плавали многократно.

На Северо-Востоке люди с запада впервые появились в XVI веке. Они проделывали труднейший путь по морю и рекам на своих тяжелых кочах и ладьях вдоль суровых, замерзших берегов. Ходили и по суше, по этой ледяной земле, — мореходы часто бывали землепроходцами, а землепроходцы — мореходами. Они удивлялись этой земле, сначала не верили сами себе, потом заинтересовывались, пытались по-своему судить о непонятных и загадочных явлениях.

Землепроходцы шли от одной реки к другой, по притокам, через хребты — на восток, на юг, к океану. Пришельцы, кроме того, что видели сами, многое узнавали от проводников и местных жителей — о людях и о необычной природе.

Много народов, неизвестных Московии и Европе, жило на Севере: чукчи, юкагиры, эвенки, эскимосы».

Я вспомнила: где-то в старых документах мне попались записи о том, что в эти времена юкагирских костров было так много, что дым от них закрывал небо и день становился ночью.

«В XVII веке в Сибирь хлынули массы служилых, промышленных и торговых людей. От нового города Мангазеи ходили по морю за Енисей до Лены. В 30-х годах в Якутске служилые люди, казаки, обосновали укрепленный пункт — острог. Отсюда стали плавать по Лене, Яне, Индигирке, Алазее и Колыме, вдоль берегов Ледовитого и Тихого океанов, к Камчатке.

От Якутского острога начинались многие пути отважных и бесстрашных землепроходцев, открывавших реки и острова, проливы, мысы и бухты.

Жить пришлым людям в далеких краях было трудно. Золото и другие драгоценные металлы лежали в твердой, как камень, застуженной земле. Зимой остро ощущался недостаток воды. В колодцах ее не было, был только лед. Но зато вода появлялась и совсем неожиданно, в домах из-под пола. Надежные русские печи, сложенные привычными руками, вдруг проваливались, и из глубокой ямы приходилось откачивать десятки ведер той самой воды, которой не было в колодцах, а одним днем раньше не было и здесь».

Но то обстоятельство, что все пришлые люди смотрели на окружающее по-другому, было крайне важно: удивление порождало мысль, загадочность беспокоила.

«Служилые люди доносили до московских земель «скаски», «отписывали» все, что видели о ледяной земле и что им рассказывали. По возвращении домой землепроходцев расспрашивали не только о найденных путях и торговых делах, но и о людях, и о природе. И они сообщали об отсутствии воды зимой, о том, что невозможно вырыть колодец, о том, что в земле находят совсем свежие трупы людей, пролежавшие десятки лет, и, мало этого, неведомых громадных зверей с шерстью и даже с рогом на носу; о том, что нетленное сохранение смертных людей вселяет ужас, трепет, а иногда вызывает поклонение, как святым.

Ни рассказам, ни «отпискам», ни «скаскам» Москва не верила. Служилые люди давали свои показания часто под присягой, так дико и невероятно было то, что они сообщали.

Однако слухи доходили и до Европы. В Европе удивлялись, возмущались, смеялись, но всерьез никто ничего не принимал.

Сами же странствующие и путешествующие объясняли загадочность явлений как чудо».

Любопытно, что основная мысль о причинах великой стужи, о роли в ее появлении географического положения, места, роли угла падения солнечных лучей и количества солнечной энергии была высказана еще тогда, в те далекие времена — в XVI веке! Правда, потом это положение, хотя и правильное в основе, оказалось не единственным и не главным в образовании мерзлоты: в других местах на той же широте мерзлоты не было, а много южнее она была. Но все же — ведь это был только XVI век! Первые факты, первые впечатления, первые попытки объяснения.