Нина Стиббе – Райский уголок (страница 16)

Мне нравилось, что она всегда носила только форменное платье и ничего другого, потому что зачем, если оно ей к лицу? Темно-синий, отороченный белым, отлично подходил к ее ирландским глазам, никакой другой цвет не подчеркнул бы так ее достоинства, и никакой иной фасон не был бы так удобен. А в карманах отлично помещаются сигареты и зажигалка, и, разумеется, никаких ежедневных мучений, что надеть.

– Викарий ходит в одном наряде каждый день и даже в магазин, – говорила она. – Так почему мне нельзя?

Когда Матрона сообщила мне между делом, что мистер Гринберг предложил ей стать его пожизненной компаньонкой, я порадовалась за нее, но почудилось, что она врет. Казалось неправдоподобным, что такой благородный пожилой джентльмен, с водянистыми глазами и с газетой «Таймс», слегка подрагивающей в морщинистых руках, захочет иметь дело с Матроной, и ее матерщиной, и пыхтением, и длинными серьгами. Но слова прозвучали искренне, и я понадеялась, что так оно и есть, потому что это стало бы ответом на молитвы Матроны (в прямом смысле – я сама слышала) и означало бы раз и навсегда, что она может больше не беспокоиться, что закончит жизнь в приюте Святого Мунго, как ее неизвестная бедная подруга – на которую она не переставала ссылаться, – у которой не осталось ничего, кроме имени, намертво забытого Матроной.

Вдобавок она перестала бы нам надоедать.

Я обсудила этот вопрос с мистером Гринбергом в банный день – вопрос его грядущего отъезда. К моему удивлению, он решительно подтвердил версию Матроны. Сказал, что уезжает в пятницу-субботу, и да, сестра поедет с ним, но в подробностях немного запутался. Явилась сестра Хилари с банкой увлажняющего крема, и мы загрузили мистера Гринберга в ванну. Хилари отиралась рядом, что ужасно, конечно, потому что она велела мистеру Гринбергу тщательно вымыть его «солдатика». А мистер Гринберг не понимал, что она имеет в виду.

– Помойте солдатика, мистер Гринберг, – сдавленно хихикала она. – Он сам себя не помоет.

Потом Хилари принялась комментировать явную неготовность мистера Гринберга к жизни дома.

– Как он будет справляться в одиночку? Ему нужно еще не меньше двух недель.

– О, но с ним поедет Матрона, – выпалила я. – Она станет его компаньонкой.

Пока мы болтали, сестра Хилари выбирала из куска мыла волосинки и крошки, но, услышав мои слова, замерла, только глаза двигались, медленно выкатываясь из орбит, пока не застыли, уставившись на меня.

– Как мило. Я очень рада, – произнесла она, широко улыбаясь. – Но, Лиззи, полагаю, нам не стоит распространяться об этом, ладно? Не думаю, что Матрона хотела бы афишировать эту весть.

Я согласилась с Хилари. Вообще-то ровно в тот момент, как из меня вырвались эти слова, я почувствовала, что не надо было этого делать, и мне полегчало от участливого понимания Хилари.

– Да, ты права, – сказала я. – Лучше пока не болтать.

– Да, мы же не хотим рисковать, ведь все эти вещи, они, так сказать, финансового характера.

Совершенно верно. Хотя я не слишком уважала Хилари, сейчас почувствовала некоторую связь с ней и вообразила, как мы становимся подружками, болтаем, слушаем ее пластинки Джаспера Кэррота[20], стряхиваем пепел в ее напольную пепельницу в виде Бетти Буп[21], которую она отыскала на рынке и привезла на автобусе, и водитель заставил ее заплатить за пепельницу – потому что она была очень высокая и совсем как живая и ей понадобилось отдельное сиденье.

Во вторник у нас кончились кофе, масло и «Тио Пепе». Хозяин допил остатки из всех бутылок в буфете, прикончил джин, в наличии имелось только полбутылки мятного ликера. Это было бы не так важно, потому что бакалейщику заказали доставку продуктов. Его ждали с утра, но он опоздал – явился после ланча, остановил свой фургон на дорожке, но не вынес из него заказ, как обычно, и не поставил в коридор. Он посигналил, проверил свой список, еще раз посигналил.

Кухарка вышла к нему и вернулась со словами, что если счет не будет оплачен прямо здесь и сейчас, наличными, он не отдаст нам заказ.

Матрона вылетела на улицу и начала уговаривать его, склонившись к водительскому окошку.

– У нас там наверху пятьдесят человек, а вы говорите, что мы не получим заказ? – взревела она.

Бакалейщик ответил, что именно так он и сказал.

Матрона ринулась к задним дверям фургона, распахнула их и полезла внутрь. Бакалейщик не сразу сообразил, что происходит, а потом выскочил из кабины и бросился за Матроной. После долгих криков и ругани явился Хозяин – с пепельно-серым лицом, прижимая к уху транзисторный приемник. Он направился к задним дверям фургона и заговорил с парочкой, скандалившей внутри. Бакалейщик выпрыгнул наружу, любезно подал руку Матроне, все трое прильнули к приемнику, и вид у них был такой, будто мир рухнул.

Умер Элвис. Вот что случилось. Втроем они побрели в кухню, и один из них сообщил кухарке, и она приготовила полный кофейник кофе, разбавленного накапавшими туда слезами. Элвис умер, и хотя Хозяин предпочитал Вагнера и Шуберта, в музыкальном смысле, он сказал, что не уверен, сможет ли выжить в мире, где нет больше Элвиса, и завел как бы лекцию про Элвиса, признавшись, что они с женой купили кучу его пластинок с романтическими целями – ей не слишком близка была немецкая оперная музыка, – и хотя Хозяин не поклонник популярной музыки (вообще никакой, ему даже Дэвид Боуи и «Битлз» не нравятся), они двадцать лет занимались любовью под Элвиса, а когда его жена ушла, забрав с собой пластинки, он съездил на заправку «Эссо» и купил две кассеты Элвиса, «Веселье в Акапулько» и «Элвис для всех!».

Бакалейщик сидел, опираясь локтями на кухонный стол и спрятав лицо в ладонях. Я думала, он сдерживает смех, представляя, как Хозяин с супругой совокупляются под Элвиса (как я представляла), но он и в самом деле плакал.

Хозяин помолчал, хотел было отхлебнуть, но чашка опустела, и он воскликнул:

– «Как кстати здесь кинжал! Вот твои ножны; останься в них и дай мне умереть».

Это из «Ромео и Джульетты», где Ромео убивает себя. Никто не понял, при чем тут это, и наступила тишина, пока бакалейщик не запел – или, скорее, не начал декламировать «Люби меня нежно» с бирмингемским акцентом. Кухарка, сестра Хилари и Хозяин подхватили, и у всех комок встал в горле. Это, честно, был один из худших моментов в моей жизни, даже хуже, чем свадьба дядюшки, где какая-то тетка пела по-итальянски для молодоженов на глазах у гостей. Гораздо хуже, потому что сейчас мне платили за участие в этом, и я как никогда близко оказалась к занятиям проституцией. Не то чтоб я сомневалась в искренности их горя или смеялась над ними. Вовсе нет, как раз именно потому, что я им верила. Тихонько и почтительно я мыла посуду после ланча, потому могла отвернуться и отгородиться от всего этого. Я выглянула в окно и увидела, как Матрона переживает глубокую печаль в уединении, около задней двери фургона бакалейщика, одновременно пополняя наш запас продуктов. Весь день к нам заглядывали разные люди поговорить об Элвисе. Жители деревни выходили на дорогу в надежде встретить кого-нибудь, кому можно сказать, что они поверить в это не могут. «Всего сорок два, – приговаривали они, а еще: – “Король” умер». И все такое.

На следующий день я медленно плелась по деревне, в кои-то веки пораньше, и составляла планы на ближайшее время. Я довольно быстро смирилась с потерей Элвиса, не будучи его поклонницей. Прикинула, что среда всегда была моим любимым днем недели. Отчасти из-за названия, отчасти из-за игр днем, а отчасти из-за чего-то, связанного с Винни-Пухом, но я уже не помнила, чего именно. Короче, это была среда, и я только что пришла в «Райский уголок» и застала во дворе тревожную картину.

«Остин» мистера Гринберга стоял со снятым чехлом. И был под завязку набит всяким барахлом. Что не тревожно само по себе. Просто означало, что сегодня случится день большого переезда Матроны и мистера Гринберга. Встревожило меня то, что среди барахла высилась напольная пепельница Бетти Буп, принадлежавшая сестре Хилари, и ящик «Тио Пепе». Нет, Матрона вполне могла бы умыкнуть Бетти Буп, это же культовый раритет, но она почему-то не попыталась прикрыть ее ворованным полотенцем или покрывалом. Скандал.

И вообще обстановка была очень странная, а в перерыве, за кофе, сестра Хилари была ужасно взвинчена. И непрерывно вертела свой браслет. Собрав нас за столом, она проверила, все ли на месте, прежде чем выдать свою шокирующую новость. Я думала, она сейчас скажет: «Кто-то стащил мою напольную пепельницу Бетти Буп». Но нет.

– Я подала заявление об увольнении, – сказала она.

Все ахнули.

– Завтра я уезжаю из «Райского уголка», чтобы стать компаньонкой одному из наших джентльменов.

Матрона, которая как раз протирала свою чашку бумажным полотенцем, подняла голову:

– Боже упаси, не с мистером Гринбергом – владельцем «Ателье Гринберга»?

– А с кем же еще? – сказала сестра Эйлин.

И никто не удивился – за исключением Матроны и меня.

– Но мистера Гринберга нельзя выписать до пятницы, – ухватилась за соломинку Матрона.

– Он будет под моим присмотром, дипломированной медицинской сестры, – заметила Хилари, выпуская дым через свернутый трубочкой язык.

– Сиделки, – уточнила Матрона.

– Медсестры, – огрызнулась Хилари. – Хочешь взглянуть на мой сертификат?