Нина Стиббе – Райский уголок (страница 18)

– В такой сырости у тебя поры точно раскроются, – однажды сказала Миранда, заглянув ко мне.

Я не знала, хорошо это или плохо, поэтому просто пожала плечами.

Дома я рассказала маме о своем постирочном триумфе – хотя она и водила прачечный фургон, темперамент ее совершенно не годился для постирочного процесса. Я рассказала ей о приеме гладь-пока-мокрое, и о технике складывания крепко-встряхни, и о стирке трусов, засунутых в чулки. Сначала мама перепугалась. Сказала, что я подхватила «синдром бельевой веревки», – это такая штука, при которой удовольствие от созерцания семейных простыней и рубашек, колышущихся на бельевой веревке, перекрывает собственные желания женщины и ее стремление к равенству. Но когда я сообщила, что кристаллическая сода предотвращает «накипь на нагревательном элементе», мама схватила блокнот, нацарапала КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ СОДА и дважды подчеркнула. А позже она написала прелестное стихотворение о накипи и женщинах, в котором были такие строки:

Не сын, не дочь, Не накипь от воды, А тряпки на ветру Доводят до беды.

В очень жаркий день, на заключительном этапе прачечного кризиса, с дороги донесся автомобильный гудок. Я выглянула. Гудок повторился еще дважды. Потом к дверям подошел шофер и сказал, что не готов въезжать на своей драгоценной машине во двор – ему не нравится состояние решетки, лежащей на дороге.

Он сообщил, что привез пожилого джентльмена из Королевской больницы и ему нужно как можно скорее выгрузить пассажира. Я пошла за ним и увидела дремлющего на заднем сиденье мистера Симмонса: на запястье больничная бирка, на сиденье рядом маленькая холщовая сумка и две фотографии в рамках, а на коленях – пластиковый конверт с медицинскими документами.

Я была на седьмом небе от счастья. Вопила и хлопала в ладоши.

Таксист выглядел ошарашенным.

– Вы что, его знаете? – спросил он.

И я сказала:

– Да, он пациент, который ушел, а теперь вернулся. – И почувствовала себя полной дурой, потому что на глаза навернулись слезы.

Я ласково разбудила мистера Симмонса, и он тут же принялся выбираться из машины. Шофер жевал крекеры «TUC», и вытирал соленые пальцы прямо об штаны, и не делал попыток помочь. Помня правило не поднимать пациентов в одиночку, я попросила мистера Симмонса подождать минутку и бросилась за помощью.

Матрона сидела в гостиной, подсчитывая свои премиальные табачные купоны, а мисс Бриксем (наш лучший коллекционер) помогала. Она была уже на четверти пути к мини-столику для пикников со складными ножками. Я поздравила ее и сообщила, что к нам прибыл на такси выздоравливающий пациент. Я не сказала, что это мистер Симмонс, потому что не хотела взбудоражить мисс Бриксем и купоны.

Матрона возразила, что мы никого не ждем.

– Скажи таксисту, пускай везет ее куда-нибудь еще, а лучше всего, обратно в больницу, – заявила она.

Таксист, который подошел к дверям и все слышал, крикнул в ответ, что никуда он пациента не повезет, потому что ему еще нужно доставить коробку сигар «Хамлетс» и шоколад «Афтер Эйтс» в поместье Энгельберта Хампердинка[22] в окрестностях Оудби. Матрона не поверила. Она не могла вообразить себе Энгельберта курящим – а как же голос?

Таксист объяснил, что сигары не для самого Энгельберта, а для его приятелей, мировых звезд, которые рыщут там повсюду и никак не могут дойти до магазина на углу. И решительно зашагал к машине.

Я следом. Мистер Симмонс уже совсем проснулся, но выглядел больным и бледным.

– Похоже, в гостинице нет мест, – проговорил он.

– Нет-нет, комнат много, – заверила я. – Просто заведение по-прежнему в кризисе, даже хуже стало с тех пор, как вы уехали, и Матрона подсчитывает свои табачные купоны.

Он опустил голову на подголовник. Я улыбнулась и спросила, могу ли что-нибудь сделать для него. Он прикрыл глаза и тихо вымолвил:

– Не могу ли я попросить стакан воды?

Я метнулась в дом. Матрона перевязывала резинкой маленькие рулончики купонов. Нахмурилась при виде меня.

– Я только дам ему стакан воды, – сказала я.

– Ему?

– Да, пациенту, это мистер Симмонс, – прошептала я. – Помните его?

– Ну конечно, я его помню, но ты же сказала, что это женщина, бога ради, ведите его сюда, сестра, – возгласила она. – Я-то думала, это дама.

– А какая разница, девчонка это или парень? – вновь возник в дверях таксист.

– Для мистера Симмонса у нас сколько угодно места, – фыркнула Матрона.

Сестра Эйлин помогла мне пересадить мистера Симмонса в кресло-коляску, и мы попытались протолкнуть кресло через французское окно, но колеса оказались совсем сдуты, не удалось преодолеть препятствие, и после нескольких попыток мистер Симмонс просто встал и вошел в гостиную своими ногами. Матрона прикинулась, что изучает его документы. Мистер Симмонс был первым пациентом, которого она лично принимала, и, думаю, она была растерянна.

– Итак, мистер Симмонс, здесь говорится, в ваших бумагах, что вы диктор, – сказала она. – Это что-то связанное с сельским хозяйством?

– Нет, диктор радио и телевидения, – едва слышно прошептал мистер Симмонс. Крошечные белые цветочки украшали его прическу, они обсыпали его голову, когда я врезалась креслом в кусты, пока катила по дорожке.

– Оооо, это прекрасно, – сказала Матрона.

– Мне сделали хирургическую коррекцию паховой грыжи, – сообщил мистер Симмонс.

– А вы знакомы с Вэлом Дуниканом?

– Я о нем слышал, – с трудом пробормотал мистер Симмонс.

– Но не знаете его лично?

– Лично – нет.

Мы с сестрой Эйлин пошли наверх приготовить мистеру Симмонсу комнату номер 8. С тех пор как он уехал, там никого не было, так что нужно было лишь слегка проветрить. Постель выглядела нормально, поэтому я только перевернула подушки и побрызгала освежителем воздуха и инсектицидом. Протерла листья фикуса, немножко полила его, и вскоре мистер Симмонс уже восседал в кресле у маленького окошка. Я убрала две картины, висевшие в комнате, – гравюры с Блю-Боар-лейн и ратушей Лестера, – чтобы освободить место для тех, что он привез с собой. Одна – рисунок самолета Sopwith Camel, а другая – отвратительная мазня, изображающая подозрительного косоглазого спаниеля, сидящего у маленького стола.

– Как мило, – сказала я, поднимая картину со спаниелем. Она была воистину ужасная, но я хотела быть любезной после стольких недоразумений и неловкостей. Эта собака напоминала мне пса по кличке Тарк, который ни с того ни с сего покусал моего младшего брата. Хотя не припомню, был ли Тарк косоглазым.

– Она называется «Олаф с крекером», – сказал мистер Симмонс. – Моя последняя жена нарисовала.

– Мило, – повторила я.

– Так что тут происходит? – спросил мистер Симмонс.

Я рассказала, что бакалейщик нас бросил, что мы живем на пирогах с яблоками и изюмом и что Хозяин, кажется, время от времени впадает в подобие комы. Мистер Симмонс поморщился и сказал, что как только будет в силах, он вернется к обязанностям квартирмейстера и совершит налет на оптовый супермаркет. А пока мы могли бы наворовать в его саду ранних слив для пирога, чтобы отдохнуть от яблок.

Я рассказала ему про кризис со стиркой и что я уступила свои обязанности по приготовлению чая, упомянула и про смерть Элвиса, но про это он уже знал, что показалось мне добрым знаком, пока он не спросил, а в какой комнате жил Элвис.

12

Паркеровское кресло мистера Фримена

Одно из золотых правил, что я усвоила в день первый, было о важности не демонстрировать, кто из пациентов у меня в любимчиках, а кого я недолюбливаю. Сестры должны вести себя как родители со своими чадами и никогда не давать подопечным почувствовать себя каким-то особенным, не то что любимчиком. У меня на этот счет имелись серьезные сомнения, я-то всегда знала, чьим любимчиком была – или не была. В начальной школе одна учительница любила меня больше остальных в классе, я догадывалась об этом по тому, как по-доброму она хихикала надо всем, что я говорила, а у одного инструктора по верховой езде я любимицей точно не была – он всегда так сдержанно усмехался. Как и наш первый учитель фортепиано.

Инстинктивно и абсолютно, целиком и полностью я знала, что у мамы я любимый ребенок, и дело тут было не в каких-то особенностях мимики, просто я ее прекрасно понимала. Она, разумеется, никогда этого не признавала и настаивала, что любит нас всех одинаково. Мама часто говорила, что если бы мы все тонули в реке, она оказалась бы в безвыходном положении, не зная, кого спасать первым. Вообще-то это было ее вечным страхом.

Итак, сколь бы важным ни было правило не иметь любимчиков, я не могла преодолеть симпатии к определенным пациентам. Несмотря на возраст и сопутствующие ему проблемы, мисс Миллз была жизнерадостной и очень милой, и говорила она с лестерским акцентом, отчего производила впечатление простушки, а заодно и совершенно нормальной. Мисс Миллз была сообразительной, живо интересовалась мистером Каллагэном[23], профсоюзами и так далее. Она была из тех старушек, что встречаешь на улице, или вроде чьей-то бабушки. Колени у нее не гнулись, навсегда скрученные недугом типа артрита. Миранда говаривала, что она выглядит так, будто присела помочиться, а ветер сменил направление.

Я познакомилась с мисс Эммой Миллз в день первый, когда меня попросили совершить с пациентами «облегчительный цикл». Мисс Миллз дремала в кресле-коляске, прикрыв колени вязаным пледом. Когда я наклонилась позвонить в ее колокольчик, чтобы позвать помощницу, она проснулась и прижала ладошки к сердцу.