Нина Соротокина – Русский вечер (страница 43)

Костя вскочил, как от пинка, и, ничего не соображая спросонья, бросился к выходу. Был тот вечерний час, когда зажглись фонари, но небо было еще светлым, прозрачным и легким. Этажом ниже кто-то неумелыми пальцами подбирал на пианино «Гори, гори, моя звезда…», у подъезда гомонили дети, на углу у открытой закусочной толпились озабоченные вечерней выпивкой мужчины.

Костя обшарил карманы — рубль, второй — какая-то мелочь, на бутылку сухого хватит. Он на цыпочках вышел из квартиры и осторожно прикрыл дверь, держа ключом защелку.

Он все успел, и вина купить, и вскочить в последний вагон электрички, и это показалось ему хорошим предзнаменованием. В тамбуре он сделал хороший глоток из горлышка. Вместо требуемой «Фетяски» ему подсунули «Солнцедар», но и это показалось ему хорошей приметой — гадость, конечно, зато крепче забирает.

— Сейчас, Наденька, сейчас, — шептал он под стук колес.

8

Костя никогда не был в Кирсановке и долго блуждал в полутемных переулках, отыскивая Надин дом. Наконец под металлическим колпаком высветилась нужная цифра. Он постоял, оглядывая освещенные окна. Сколько сейчас — одиннадцать, двенадцать? Неважно… Окно на втором этаже светилось особенно уютно, через листву тополя виднелась розовая люстра и кусок другого, темного окна. Решив, что это непременно Надино окно, Костя вбежал в подъезд.

Странно… Борис никогда не говорил, что Надя живет на первом этаже. Хотя почему бы нет. Но весь первый этаж был темен, как нежилой. Стараясь не думать, что приехал зазря, он решительно нажал кнопку звонка. Звонок не отозвался, тогда он громко постучал по ящику для газет.

— Мама, ты? — раздался за дверью голос, щелкнул замок, и Костя увидел Надю. Она была в коротком ситцевом халате со свечой в руке. — Костя, — слабо ахнула она, потом нахмурилась, словно испугалась чего-то, но, поскольку Костя отчаянно замотал головой, мол, все благополучно, улыбнулась отрешенно. — А у нас пробки перегорели.

Вот она, Надя… Он так давно ее не видел, что уже боялся — вдруг любовь отпустила, прошла, как лихорадка, и он один во всем мире и волен распоряжаться собой как хочет. Наивный лепет… Все вернулось сразу. Уже в том, как она поправила волосы, как склонила голову набок, как наморщила нос, было столько очарования, что Костя задохнулся воздухом, а в сердце — весь дом слышит, как оно стучит, — в крови, которая с грохотом несется по суставам, — вскипели звонкие, газированные пузырьки радости и рвутся наружу, распирая грудь.

— Что ты смеешься? — спросила Надя и сама засмеялась.

— Где у вас пробки?

Починка заняла минуту, коридор осветился светом, и сразу затарахтел холодильник. Надя хотела зажечь свет в комнате, но Костя быстро прикрыл ее руку своей: «Не надо, оставьте свечу…» Рука была такой маленькой, что целиком уместилась в Костиной ладони, и он вдруг почувствовал, что у него, как у Бориса, кровь отхлынула от лица. Надя поставила свечу на стол.

— Дома все хорошо?

— Угу. Я просто хотел вас увидеть.

Надя усмехнулась.

— Садись. Если бы ты знал, как я тебе рада.

— Я знаю.

Как это кстати, что перегорели пробки и в доме нашлась свеча. Разве при электричестве он бы решился так смотреть на Надю? Милая… Он всегда думал, что у нее серые глаза, а они у нее темные, прохладные, и белки отливают чистой голубизной. Кто это говорил, что при азиатском разрезе глаз всегда бывают морщинистые азиатские веки? Это Борька выдумал, что у Нади азиатские глаза. Они у нее круглые, вздернутые к вискам, а тонкие прозрачные веки так плотно обхватывают глазное яблоко, что не видно никаких морщинок.

— Как живешь, рассказывай. Я очень удивилась, когда узнала, что ты поступил на географический. Ты же хотел быть поэтом.

— Угу… поэтом. Только это не профессия, а состояние души. Я буду путешественником. Давайте лучше выпьем.

— Видела бы тебя сейчас Зоя Павловна.

— Бросьте, Надя. Что вы со мной как с ребенком. Зое Павловне нет до меня никакого дела. Не будете пить? И правильно. Я выпью сам.

— Подожди, я рюмку принесу.

— А… вздор, все вздор.

Свеча ли морочит, колышет тени, или впрямь в глазах у Нади испуг? Господи, только этого не хватало. Ладно, не хочешь вина, можно его в окно вылить. Там и осталось на донышке. Право, лучше вылить. Да и пить ей нельзя. Как он, дурак, забыл об этом?

— Наденька, я вот что хочу сказать. Не выходите за Борьку, он вас не любит.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Ты этого не поймешь, милый мой, — Надя запахивает халат у горла, вжимает голову в плечи. В глубине ее зрачков две яркие точки — отблеск пламени, и этот отблеск дробится, ярко вспыхивает, — Надя плачет. — Ты потом поймешь, Костенька. Не думай обо мне плохо. Ты потом поймешь.

— Я и сейчас все понимаю. Я пришел, чтобы все сломать. Вы же знаете…

Сколько раз Костя твердил про себя заветные слова и знал при этом, что никогда не сможет их произнести, потому что это невозможно, и не объяснишь почему, просто невозможно, и все. А здесь он вдруг легко и свободно преодолел внутренний барьер: «Я люблю вас». Как все просто! Сказал и испугался. Эти коварные слова могут звучать по-разному, все зависит от того, как их произнести. Но, видно, он их правильно произнес, потому что Надя пожала плечами, усмехнулась снисходительно: «Ах, Костя…», но в каком-то невнятном оттенке ее восклицания он все-таки уловил скрытую женскую лукавинку: «Ах, Костя…»

— Я знаю, что вы мне скажете. Да, вам двадцать пять. Да, мне восемнадцать. Но это сейчас разница кажется чудовищной. А потом мне будет тридцать, а вам тридцать семь…

— А потом мне будет восемьдесят, а тебе всего семьдесят три, — Надя уже откровенно смеялась и утирала незаметно слезы, но что там ни говорите, а Костя видел, что она смущена и все пытается найти правильный тон в разговоре.

— Смейтесь, смейтесь, все равно будет по-моему. Потому что Борька вас не любит, а я люблю.

— Костя, с одной бутылки «Солцедара»… Ты сам не понимаешь, что говоришь.

— Все я понимаю. Ты послушай, — продолжал Костя, незаметно переходя на «ты». Это было страшно — «ты, Надя» — но иначе он не мог сейчас. — Дело в том, что Борька тебя не любит. Ты ведь тоже его разлюбила, только боишься себе в этом признаться. Боишься, да? А ты не бойся, милая. Люди всегда чего-нибудь боятся, стесняются. Они и любви боятся панически, потому она и обходит их стороной. Бредятина все это… Я понимаю, какой я жених? Но ты не прогоняй меня, не отталкивай. Ты мне поверь, любимая. Я ведь у мамы спрашивать разрешения не буду. Ты меня только пальцем помани, я сразу из дома уйду. Скажешь — жди, годы буду ждать, молиться на тебя буду.

— Ты очень добрый человек, Костя. Ты самый добрый в вашей семье, и не только в вашей.

— Не то ты говоришь, не то. Не выходи за Борьку. Он тебя не любит.

Свеча догорела, и свет уличного фонаря тусклым пятном лег на пол. Они сидели в полной темноте, и каждый твердил свое, не слыша друг друга. Надя думала: «Милый мальчик… Разве тебе платить за наши грехи, глупости и предательства». И как раньше на острове, где жил слепой осел и плескалась рыба у берега, она думала: «Наверное, я не очень хороший человек. Я обидчивая, мнительная, злая, у меня, как говорит Борис, тугие мозги, но почему-то с этим мальчиком я чувствую себя самой умной, самой красивой, самой доброй».

9

— Вова, умоляю, рассказывай внятно, — нетерпеливо сказала мать, стараясь не смотреть на вошедших.

— Я и рассказываю, — обиделся Володя Северьянинов, пожевал губами и умолк, косясь в угол. Володя был сутул, рассеян, косноязычен, и то, что он стал свидетелем жениха, словно лишний раз подчеркивало желание Бориса придать свадьбе самый обыденный, непраздничный вид.

— Ну? — не выдержала мать.

— Я же говорю. Расписались. Все было нормально. Потом вышли, стоим в сквере, думаем, то ли такси взять, то ли в электричке ехать. Вдруг Надежда всовывает в руки Бориса эти самые цветы, не помню, как они называются… белые такие, лохматые… Так вот, всовывает ему цветы и говорит: «Вот и все. Спасибо тебе, Борис. А теперь прощай». Прямо как в мелодраме.

— Это она сказала — про мелодраму? — перебила мать.

— Нет, это я говорю — дешевая мелодрама. Ну вот… Говорит, больше я тебя видеть не хочу. Борька белый стал, прямо как скатерть, стоит, как дурак, с этими цветами. А она говорит: «Ты ни в чем не виноват. Ты поступил как порядочный человек, и живи себе дальше спокойно сам по себе, а мы сами по себе. Ты ведь на это и рассчитывал, да, Борь? Так зачем теперь комедию ломать?» Хороша комедия! «Мне от тебя ничего не надо…» — и пошла. А Борька, как дурак, стоит с этими цветами. А я говорю: «Вот и первая семейная сцена, поздравляю». А он вдруг цветы на землю бросил и пошел.

— Куда пошел? За Надей?

— Нет. В другую сторону. Я за ним побежал, а он меня оттолкнул и крикнул: «Оставьте меня в покое!» Мы их около часа ждали у электрички, потом поехали сюда. Думали, что они уже здесь.

— Ну что ж, подождем, — у матери было совершенно потерянное мутное лицо, но она бодрилась из последних сил, мол, ничего страшного, и такое бывает. Она чуть помедлила, словно раздумывая, звать всех к свадебному столу или в кабинет, но потом широко распахнула дверь в большую комнату: — Проходите…

Все нерешительно потоптались у богатого, сверкающего хрусталем стола, который казался сейчас раскрашенным муляжом, символизирующим поддельную радость. Потом каждый взял стул и примостился где-нибудь у стенки.