Нина Соротокина – Русский вечер (страница 42)

Ты спрашиваешь, мам, с чего начинаются драки? Хочешь, я расскажу тебе, как они не начинаются? Этой зимой в сквере… Вечер. Бетонная дорожка вся засыпана снегом, и только посередине узкая обледенелая тропочка. Навстречу двое — сопливый пацан лет шести-семи с красными от холода руками, а за ним парень в японской куртке, мой ровесник, плюс-минус год. Я уступил им дорогу, не раздумывая, сразу по колено в снег. Пара важно прошествовала мимо. А в последний момент этот верзила в японской куртке вдруг присел передо мной и, эдак глумливо глядя мне в глаза, сунул два пальца в рот и свистнул. Факт, как говорят, на лице — хамство и глупость. За это бьют, мам. И этот оболтус знал, что за такие шутки бьют, знал и потому приготовился. Я уже руку поднял, чтоб прямо по этим свистящим хамским губам… наотмашь! И не ударил.

Почему? Рядом стоял сопливый пацан, и по всему было видно, что это умный пацан. Он молча дышал на озябшие руки и ждал, и такое было у него лицо… Понимаешь, мам, он страдал, ему было стыдно. Я не ударил и очень пожалел тогда этого пацана, потому что ему еще не один раз будет стыдно, и, боже мой, как ему тяжело будет когда-нибудь самому поднять руку на этого дурака, на этого слабака, на это ничтожество — старшего брата.

7

Срочной женитьбы, о которой так страстно и горячо говорила мать, не случилось. Надя уехала в колхоз, потом на практику. Каждую неделю от нее приходили письма с одинаковой картинкой на конверте — толстым снегирем. Видимо, Надя запаслась целой пачкой конвертов еще в Москве, а теперь аккуратно отчитывалась перед Борисом о прожитой жизни. Уже в этой аккуратности — каждую субботу письмо — было что-то рациональное, не Надино. Костя дорого бы дал, чтобы проникнуть в тайну хотя бы одного из этих конвертов, он даже пытался, презирая свою непорядочность, обыскать стол брата, но, кроме старых конспектов, фотографий и перепечатанных на машинке пьес, ничего не нашел.

Июль в доме прошел словно в предгрозовом ожидании. Костя поступил в университет на географический. Родители отпраздновали это событие сдержанно. Почему на географический? После университета работу найти трудно, платят мало. Костя со всем соглашался, но при этом ничего не объяснял, и ворчание родителей прекратилось само собой.

Тишина в доме кончилась где-то на подступах к августу. Неожиданно уехал в командировку отец — отбыл внедрять в Западной Сибири машины из тех, что выпускал один из заводов его министерства. Мать устала вскидывать и ронять руки и на прощанье высказала отцу все, что думала по этому поводу.

— Я знаю, почему ты уезжаешь. Как только в доме какое-нибудь неустройство или крупное событие, которое требует от тебя напряжения, душевной и физической отдачи, ты тут же уезжаешь в командировку.

— Да пойми ты, — оправдывался отец, — едет сам министр. Как я могу отказаться? И чем я могу мотивировать свой отказ?

— Когда я рожала первого — ты был на Урале, второго — в Тбилиси. Когда я делала аборт, ты был на Камчатке или внедрял что-то в Буэнос-Айресе. Теперь уже не помню. А теперь Борька женится, и ты опять бежишь.

Сразу после отцовского отъезда, словно судьба только и ждала этой командировки, в доме появился новый человек — Тая Ивановна, Надина мать, круглолицая, сдобная женщина с обесцвеченными перекисью волосами и наивной, чуть жеманной улыбкой. Ее появлению предшествовал длинный телефонный разговор с матерью, из которого Костя узнал, что Надя приехала, заявление в загс отнесено и теперь дело за мелочью — познакомиться и по-стариковски обсудить, что и как.

Наверное, в своей кирсановской жизни у Таисии Ивановны и голос был звонче, и суждения определеннее, а здесь, в большой полозовской квартире, она вся слиняла, зябкими глазами оглядывала резную дубовую мебель, картины в рамах, книжные шкафы, а потом ахнула: «Какой у вас иконостас!» Иконы смутили ее, нарушили какое-то уже выстроенное мнение. Видно было, что она до времени отложила решение сложной задачи: «Верующие или как?» — и теперь косилась на иконы вороватым взглядом, усмехаясь таинственно, мол, интеллигентные люди, а тоже не без греха.

Во время «стариковских обсуждений» Костя заходил в большую комнату то книгу взять, то в окно посмотреть, то рассеянным взглядом пробежать по полкам — «где-то у меня здесь были сигареты…». Мать не обращала на сына никакого внимания, а гостья каждый раз вскидывала голову, провожала Костю снисходительно-ласковой улыбкой и только потом возвращалась к прерванному разговору.

«Я че хочу сказать…» — этой маленькой фразой Тая Ивановна делала разбег, за которым следовали как-то наспех сшитые в мысли слова. Это простонародное «че», и пышная, как торт, прическа, и привычка вытирать ладонью губы коробили мать. Она шумно вздыхала, а потом осторожно выпускала воздух.

— Я че хочу сказать, — и, явно сочувствуя молодым, выплескивала: — Золото-то как вздорожало. А кольца пора бы заказать.

— Они не хотят кольца, — короткий вздох, натужный выдох. — Они не хотят машин с лентами, всей этой шумихи. Боря потому и подал заявление в Кирсановке, что там с этим проще. Но мы не о том говорим.

Мать хотела обсудить с будущей сватьей жизненно важные вопросы: где молодые будут жить, как их обеспечить, и главное — как с ребенком? Наде еще целый год учиться, потом дипломная работа. Понятно, на год она возьмет академический отпуск. А дальше как? Она, свекровь, будет помогать молодым, но в допустимых пределах. У нее работа, дом, она не может все взять на себя.

Тая Ивановна поддакивала, понимающе кивала головой, но быстро забывала про будущие заботы и возвращалась к насущным.

— Я че хочу сказать… к свадьбе, говорят, надо что-то яркое, блестящее подарить. Я хрусталь достала. Рюмки. Цена бешеная, а вида никакого.

С приходом Ленской разговор качественно не изменился.

— Надя совсем не похожа на вас. На мужа? Мы были вначале против этого брака. Надо бы специальность приобрести. Но ваша Надя такая прелесть, просто чудо. Такая нежная, как хризантема.

— Что и говорить. Одета она у меня как королева. Все для дочери, ничего не пожалею, — на скорую руку сметывала фразы Тая Ивановна.

Костя с тоской вслушивался в эту бестолковую беседу и думал: «Как все бездуховно!» Ему нравилось это слово, и он употреблял его кстати и некстати: плохая киношка — бездуховно, гороховый суп — экая бездуховность, «Спартак» продулся — бездуховно играли, и только когда это слово коснулось Нади, до его понимания дошел его высокий смысл.

Какое им дело до ее души? Они и не думают про Надину душу. После приезда она ни разу не пришла в их дом. Почему это никого не удивляет? Он спросил об этом Бориса, но тот вдруг побледнел, он всегда быстро бледнел, а здесь даже губы обесцветились, а глаза покраснели, как у кролика.

— Косяка, ты простодушен, как Кандид. Мог бы уже повзрослеть и не задавать глупых вопросов.

При чем здесь какой-то Кандид? Вечно Борька словами играет. Брат вел себя так, словно и Тая Ивановна с ее сумками: «Вчера в новобрачном севрюжки достала…», и вопли матери в телефонную трубку: «Я совсем одна. Когда я рожала первого…», и оживление тетки, которой поручили одеть жениха, и прочая предсвадебная суета никак его не касались. Утром он исчезал из дома, и Костя слышал, как мать шептала в коридоре:

— Сегодня к ней обязательно зайди. Нельзя же так.

Вечера были заполнены дядей Гошей. Тяжелыми, невыспавшимися глазами он обшаривал дом и, убедившись, что молодых нет, отправлялся на кухню.

— Зой, плесни — ка заварки. Сколько им еще женихаться-то? Угробили мы парня. Сбили парня с панталыку.

— Гош, помолчи. Все идет нормально. Что ты каркаешь?

— Я не каркаю. Я правде в глаза смотрю. Я вот тебе случай расскажу.

Треугольные Гошины брови еще больше супились, вставная челюсть цокала при каждом слове, бронхи хрипели, а случаи из жизни были окрашены в такие скучные тона, что Костя тут же сбегал из кухни.

Именно дядя Гоша с его устремленным в глаза правде взглядом да еще удивительный сон заставили Костю, как он говорил, решиться на поступок.

До свадьбы оставалось два дня. Костя лежал в своей комнате, пытался читать, но не мог. На кухне бормотала родня. Тая Ивановна опять принесла продукты, дядя Гоша ругал магазины, очереди и дефицитные товары, Ленская спорила, что лучше — хлопок или нейлон. Костя только на мгновение закрыл глаза, и сразу внутри у него зазвучал детский явно знакомый смех. Чей? Некогда было вспоминать, потому что ребячий голос радостно и возбужденно сказал: «Ты посмотри вокруг, посмотри…»

А вокруг было удивительно — голубые дали, поля с купами берез, взгорками и ручьями. Вокруг была весна. Костя шел по этой весне, и земля, можно было услышать, вздыхала при каждом его шаге. «А теперь туда посмотри, туда», — захлебывался весельем детский голос. Костя посмотрел туда и обмер. Над небольшой продолговатой ложбинкой с ровно обрезанными краями пластом висел нежно-лиловый туман. Он был ярок, прозрачен, внутри него играли синеватые тени. «Красиво? Во-от», — удовлетворенно сказал голосок. Дно ложбинки поросло сочными лесными фиалками. Костя погрузил в туман руки и подумал: «Это они надышали…»

И вдруг в этом счастье, в этой истоме густой дяди Гошин голос сказал: «А у меня в холодильнике таракан живет…»