Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 58)

— С фонтаном тоже можно поговорить.

— С фонтаном — нет. Фонтан — эгоист! А города — осьминоги, которые высасывают из людей соки. Там все куплено государством. Я если хочешь знать, за то новому времени благодарен, что оно меня в деревню запихнуло. Социализм нас из деревни выгнал, чтоб к светлому будущему ходко шли, а перестройка удавкой за горло схватила. Бог долго терпит, да больно бьет. Я в деревню от бедности сбежал, и глаза уже тут открылись.

Были у Родиона Романовича и дети и внуки, но сколько и где, говорено не было. Про женский пол он отзывался неодобрительно:

— Это было уже после второго развода. Танцую в клубе краковяк со смазливенькой, эдакая, знаете, с золотыми кудряшками. И она мне игриво, как бы в шутку: " Возьмите меня в жены", а я ей тоже игриво: "Ладно". А через два дня приезжает ко мне на работу с чемоданом и телевизором. Я даже имени ее не знаю! Над этой историей я два года смеяться не мог, а слово "краковяк" и сейчас не переношу.

Родион Романович обожал разговоры на научные темы и очень сердился, если Фридман не понимал сути, или еще хуже — не верил.

— Грядет новое тысячелетие, и нам вплотную предстоит встретиться с мальтусовской проблемой — переселением. А земной шарик лысеет… Лысеет и опустошается. А сколько можно из одной кладовки таскать? У человечества путь один — переселяться на другие планет. Согласен?

— Вполне, — охотно кивал головой Фридман.

— И я согласен. Но как преодолеть гравитацию?

— Так вроде преодолели уже.

— Я про глобальный масштаб говорю. На всех людей топлива не напасешься. Сейчас в науке рассматриваются две возможности покинуть планету. Первая — это метод пращи. Раскрутят тебя и бросят — лети потихоньку. А второй вариант — канат. Как, спросишь? А так… Цепляем канат за спутник и по нему взбираемся вверх.

— Привет от Мюнхагузена…

— При чем здесь Мюнхгаузен? — Родион Романович немедленно начинал горячиться. — Ты почитай "Знание–сила" шестой номер. Весь вопрос — в прочности каната. И мало ли из какого материала мы его сделаем. Здесь разговор о чем? Мы согласны тратить энергию на преодоление гравитации, но этой энергией должен быть необязательно керосин. А энергии на земле пока много. Ее можно собирать, соединять, копить…

Хорошие шли разговоры. В Москве бы он от их бессмыслицы с ума сошел, а здесь все как‑то к месту. И про политику Родион Романович любил вкусно поговорить, Фридман с удовольствием простил гостю его политическую ориентацию, пасечник жаловал современных коммунистов:

— Большевики, конечно, суки. Сожрали Россию. Но сейчас‑то кто‑то должен с бесприделом "новых русских" бороться! Нет, ты не спорь… Бывают приличные люди, согласен… Но ты мне лучше скажи, что в великой литературе — нашей, ихней — не важно, хищническое лицо капитализма защищал? Если детей и стариков грабишь, то как тебя называть? И не надо — антисемит. Не надо! Я дело говорю. Вот мы сейчас с тобой по пьяни подеремся в кровь, это я к примеру говорю, потому что на одну бабу загляделись. У тебя будет фингал под глазом, а у меня нос в лепешку. И сразу я буду антисемит, а ты — "просто погорячился".

Фридман хохотал довольный. Говорили и про экологию, и про СПИД, и про национальную идею. Очень интересовало пчеловода клонирование. Здесь Родион Романович выражался очень определенно.

— Клонирование вещь опасная и неизбежная. Раз научились, значит, будем использовать. А это что значит? Как только для восприятия потомства не нужны будут отдельная личность и семья, мы начнем двигаться в сторону муравейника или пчелиных сот. А это значит, будет совершенно другая организация общества! Я про пчел все знаю. У них разумнее, чем у людей быт устроен. Но все‑таки пчелой быть я не хочу. Равно как и муравьем. Так выпьем, Клим Леонидович, за счастье понимать, что мы до этого времени не доживем.

Вот так, под разумные разговоры, думал Фридман, люди и спиваются.

14

Соглядатаем Дашиной жизни и верным другом Фридмана была, как уже говорилось, Лидия Кондратьевна Горшкова, женщина очень неглупая и, как, ей самой на удивление, показала жизнь, цепкая. Однако последнее качество, а именно цепкость, не сразу к ней пришло — жизнь заставила.

В молодости Лидия Кондратьевна была человеком романтическим, бескорыстным и добродетельным до глупости. Зло, в его литературном понимании, она просто отметала, оно ей было неинтересно, поэтому выстроенный ею мир выглядел уютным, несколько зыбким и скучновытым. От доброжелательности и застенчивости она сохранила детскую привычку подсюсюкивать в разговоре, при этом закатывала глаза, пряча от собеседника взгляд, словно роль играла. Всё это делалось как бы в шутку, и большинство тех, с кем общалась Лидочка, потом привыкали и просто не обращали на ее странные манеры внимания, но свежего человека этот театр на дому очень раздражал. Хорошенькая Лидочка жаловалась подругам: "Опять пережила острое платоническое чувство, а дальше — крах".

И еще у нее была привычка… В минуту задумчивости или испуга, который мог застигнуть ее в самое неподобающее время, а именно при разговоре с потенциальными женихами, она устремляла взгляд в пол и отрешенно замирала, сложив на коленях руки с открытыми ладонями. Древние мудрецы толкуют этот расслабленный жест как знак высшего доверия, но Лидочкины руки словно просили подаяние, и потенциальные женихи давали деру. "Она как плющ, — думали они, — ты ей всю жизнь будешь должен, а она тебе — ничего". Так и въехала она одинокой кукушкой в возраст, которой принято называть средним.

С Фридманом Лидия Кондратьевна познакомилась в то время, когда тот был неутешен в горе. Познакомила их Анечка из бухгалтерии: "Видишь мужик? Ты не смотри, что он на возрасте. Замечательный мужчина. Одинокий. Сейчас он неутешен в горе. Поговори с ним. Ты это умеешь".

Фридман месяц назад похоронил жену, дни на работе проводил в мертвой тоске, а вечерами, прячась от дочки, пил. Потом нашел себе занятие, которое странным образом его успокаивало — начал писать маслом портрет покойной. Для передачи сходства он увеличил фотографию жены, разбил ее на квадраты. За спиной стояла маленькая Даша и молча следила за неуверенной кистью отца.

Когда Фридман счел портрет законченным, он спросил у дочери:

— Похожа?

И Даша честно ответила:

— Не знаю.

Он и сам не знал. Изображенная на портрете дама имела вполне пропорциональные лицо и фигуру, и каждая часть тела, а если хотите, деталь, была точной копией фотографии, но вместе это "не работало".

И вот в компании, пили, кажется, по поводу 8 марта, он встретил женщину, которая странным образом была похожа на написанный им портрет. Потом слово за слово… А чем же она похожа‑то? Взглядом, который не был устремлен на собеседника, а все время как‑то юлил, убегая в сторону. Этот прячущийся взгляд показался Фридману таинственным.

На вид — ничего особенного, типовой кадр. Таких полна Россия, на "Доске почета" они висят, удои у них фантастические, а потому в каждой районной газете имеется их клишированное изображение: волосы венчиком, нос вздернут, губешки хлоп–хлоп и уже растянулись в улыбке, миловидная, пожалуй, никакая. Но Лидия Кондратьевна прятала от людей взгляд, и уже этим с точки зрения Фридмана обретала индивидуальность.

В свои тридцать с большим гаком, а проще говоря, почти сорок, она окончательно поняла, что жизнь не сложилась. Жить пришлось с крайне сварливой, глупой и больной теткой, работа, что‑то она там проектировала гидротехническое, опротивела окончательно. И вдруг — Фридман. Утешение он получил сказочно быстро, но внезапный и бурный роман оказался тем бременем, которое нести ему было не по силам. Он постыдно бежал.

Да и то сказать, русские любовные связи сами по себе трагичны. Это у них — секс, а у нас — драма. Лидия Кондратьевна не могла привести любовника домой, тетка была на страже нравственности, заниматься любовью, как говорят у нас сейчас на американский манер, у Фридмана они тоже не могли. Там жила дочь и обитал неистребимый дух высокой тоски по умершей. В гостиницу, как известно, без штампа в паспорте не пускают. И даже закрой администрация глаза на пресловутый штамп, мест все равно никогда нет. Остаются пустующие по той или иной причине квартиры друзей. А в чужих квартирах какая любовь? Здесь только сильнейшие выживают. Лидия Кондратьевна не проститутка какая‑нибудь, а обычная женщина с совковой психологией. Для нее каждый скрип чужой мебели, каждый звонок телефона и крик соседей за стеной, это призыв к тому, чтоб немедленно вскочить с кровати. Главное, успеть натянуть платье, чтоб потом, если что, успеть сделать вид, что ты просто гостья… гостья, и ничего более. А тут еще Фридман, как молодой монах, начал к месту и не к месту склонять слово "грех", тоже мне, моралист нашелся. Лидию не удивил разрыв. Она понимала заботы Фридмана, а потому сочла все происшедшее закономерным.

Дальше скажем словами рекламы: прошли годы… и все тот же чай, все тот же вкус. Словом, они опять встретились. Но прежде объясним, как эти двенадцать, которые прошли, прожила Лидия Кондратьевна.

А сделала она это вполне успешно. Перестройка стала трамплином для деловых людей, и хоть Лидия Кондратьевна не считала себя деловым человеком, ей удалось попасть в струю, а лучше сказать, в колею. А по хорошей колее и худой тарантас пройдет.