Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 33)

Зыкин поднялся на чердак, достал велосипед, повертел его так и эдак и решил идти пешком. Велосипед доверия не вызывал, старый, больной–несмазанный и, похоже, восьмерит.

До "Лебедя" его ребята из шино–монтажа подкинули, широкое поле он миновал бегом, а по заросшей лесной дороге уже пошел неторопливым шагом. Вокруг — красота и великолепие. Птицы поют, насекомые жужжат, издали выводок подосиновиков видел. До бывшего лесничества дошел в два счета, ноги сами несли дальше, но торная дорога вдруг оборвалась, превратившись в веер тропинок. Слева стеной стояли вековые сосны, справа — развернулась неширокая просека — по ней он и пошел.

Дом лесничихи — пятистенка с худой крышей, прогоревшей трубой, но с крепкими кирпичным фундаментом и резными наличниками, стоял под старыми дородными вязами. На незатененном клочке земли раскинулся маленький огородик. На просеке среди невыкорчеванных пней бродила коза с колокольчиком на шее. На двери в дом висел увесистый замок.

Зыкин вдруг обозлился на себя и на весь мир. Ему уже казалось, что затея, казавшейся разумной, обернулась пустой тратой времени. Оперативник фигов! Зачем его сюда занесло? Где искать старую Павлу, которая указала бы дорогу?

Вдруг неприметная, облезлая дверца курятника отворилась, и появилась согбенная старуха в ситцевом платке и цветном, испачканном сажей переднике. Чистая баба–Яга! Она пощелкала вставными челюстями, потом спросила без видимого интереса:

— Ты кто будешь‑то?

— Здрасте, баба Павлина. Я дорогу в Верхний Стан хотел спросить. Чтоб покороче.

— Что? Громче говори‑то! Откуда знаешь, как меня зовут? Ты чей сын‑то?

— Я не сын. Я муж, — Зыкин назвал фамилию жены.

— А… знаю. Она с моей Сонькой работает. И матушку ее знаю. Пойдем…

Она подошла к двери, достала спрятанный за притолокой ключ.

— Я за малиной ходила. Мы двери отродясь не запирали, а сейчас балуют люди. Заходи…

— Что же буду заходить? Мне только дорогу узнать.

— Ко мне даже грибники заходят. Молочка попьешь.

"Всего‑то три километра от советского капитализма, и уже в дом зовут, — подумал опер, входя за старухой в дом. — а с другой стороны — просто ошалела бабка от одиночества, с каждым рада поговорить".

Изба как изба, кухонька тесная, маленькое окошко с Ванькой- мокрым на подоконнике, закопченное устье русской печи, с которым безуспешно боролась побелка, занавеска в выцветших васильках, крытый изрезанной клеенкой стол, над ним — темный лик Николая–Угодника. Икона была украшена алыми, бумажными цветами.

— Козье, — старуха пододвинула чашку с молоком и села напротив, подперев щеку огромной, клещеобразной, коричневой, от сплошной "гречки", рукой.

— Я твою Зинку вот такой помню, — клешня поднялась чуть выше колен. — Привет ей передай. Дети‑то у вас есть?

— Мальчик.

— В Верхний Стан идешь? Сейчас этой дорогой не ходит никто. Все по мосту норовят, по гладкому шоссе. Я в Верхний Стан тоже скоро по мосту поеду.

— А зачем вам в Верхний Стан? — насторожился Зыкин.

— Что ж меня, по бурелому волочить? А место там высокое, сухой песок. Самое милое дело лежать, — Зыкин понял, что она говорит про кладбище.

— И церковь там хорошая, — продолжала старуха, — только разрушили ее люди. Зверье! А когда починят — неизвестно. Уж пора бы. Говорят там теперь капище мастрычат. Это в наше‑то время, ой, ой, грехи наши тяжкие!

— Какое капище? — потрясенно спросил Зыкин, он и не подозревал, что эта ветхая бабка может знать такие слова.

— Языческое, вот какое. К Соньке моей все велосипедист ездит. Оттуда, из Стана. Он и рассказывал. На это капище, говорит, жуткие деньги тратят. А ведь можно было бы их на починку храма пустить. Так я говорю или нет?

— Нет, бабушка Павлина, не так. Никакого капища там не строят. Там идет подготовка к массовому крестьянскому празднику. Называется — акция. Но об этом сейчас спорить не будем. Ты мне лучше объясни, про какого ты велосипедиста толкуешь?

— Так их тех, кто капище строит. Сонька, срамница, меня не стесняется. Ночью его принимает. Я в избе, а сами на терраске гули–гули. При живом‑то муже! Он на заработки уехал.

— Как зовут велосипедиста?

— Сонька беспутная! Ты ее характер знаешь? Ох, и ведьма–баба, ох, и вредна. И все деньги считает. Думаешь, зачем она у меня живет? Хочет на свое имя эту избу переписать. Чтоб, когда я помру, она, мол, наследница. А изба — лесхозовская. Меня здесь терпят за заслуги мужа моего покойного, царство ему небесное, — она перекрестилась, — сорок лет в лесхозе оттрубил. А на кой им Сонька? Да лесхоз лучше дом на бревна растащит, чем Соньке его подарит.

Зыкин уже понял, что старуха не так уж плохо слышит, но играет в глухоту, чтобы не отвечать на никчемные с ее точки зрения вопросы.

— И часто к вам этот велосипедист ездит?

— Да не считала я.

— И все ночью?

— Так днями‑то он своим капищем занимается.

Если поразмыслить, то картинка получалась оч–чень любопытная! Зыкина от возбуждения стало легко познабливать. Вот что значит охотничий азарт!

— Капищем, значит. Как его зовут‑то, баба Павлина?

— Что ты привязался — как зовут, как зовут! Я почем знаю, как его зовут. Будет мне Сонька имена своих вертунов называть. Я что — милиция?

"А побаивается Соньки бабуся", — с ехидцей подумал Зыкин, поняв, что имени добыть ему не удастся.

— Ну, а выглядит он как?

— Самостоятельный такой, красивый. Но неулыбчивый, и еще жадный. Такой же, как Сонька. Хоть бы подарочек когда привез. На шоколадку можешь раскошелиться, если я его в своем дому терплю? Да и Соньку он не больно подарками балует. Сам‑то ее пользует, а отдачи нет. И ведь опять же… простыни за ним постирай, рубашки постирай! Лечиться очень любит.

— Что же он лечит?

— Да все. Чуть что — пошел причитать. То руку себе поранил — прижигай йодом, то колено разбил — примочки делай. Травы цвели, так он весь соплями изошел. И все‑то она его лечит! Они и познакомились в больнице. Как пойдет чихать! Если ты наш сенокос не воспринимаешь, то зачем тебе здесь жить? Поезжай к себе в город. Там камни, кирпич, трава слабая — хорошо…Попил молоко‑то? — вдруг спросила она строго, повинуясь внутреннему, только ей ведомому счетчику, который точно указывает, когда начинать, а когда кончать разговор.

— По этой дороге иди, — указала старуха на тропинку, ныряющую под низкие еловые ветви. — Главное, влево не забирай. А то на болото попадешь. Раньше там бабы клюкву собирали, а сейчас, поди, и пересохло все. Но зачем тебе среди кочек плутать? Выбирай правую тропку и через час–другой к реке и выйдешь.

Зыкин сунул руку в карман. По счастью карамельки, с помощью которых он боролся за чистый быт, были на месте.

— Вот, бабушка Павлина, вам подарочек, — он высыпал горсть упакованных в разноцветную фольгу, чуть подтаявших от жары карамелек в подставленный подол.

Тропинка прерывалась рытвинами, в иных стояла вода, и на глиняной почве ясно прослеживался след от велосипеда. Не обманула старуха. Он прошел почти километр, прежде чем встал столбом и буквально ударил себя по лбу: "Куда иду? Зачем? С травмированным котом разбираться? Ему надо в больницу поспешать, и с Сонькой беседу вести. Уж она‑то имя своего хахаля помнит! А когда имя на руках будет, тогда можно и дальше будет кумекать".

Услышанное от бабки Павлины не просто подтверждало его подозрения, но как бы замыкало круг, придавая предыдущим выводам смысл и правдоподобность. А это что значит? Вторые следы, оставленные в церкви на верхотуре, вполне могли принадлежать не чужаку, как он раньше думал, и именно этому самому велосипедисту. Спихнул гражданина Шульгина с крыши и бегом на реку в лодку, а на том берегу припрятан где‑нибудь в кустах велосипед. Только непонятно, зачем он опять в деревню вернулся? Почему не боится, что его заподозрят? И главное — на кой ему стрелять в гражданина Шелихова? Даже если предположить, что он киллер заказной, то ведь эти ребята так себя не ведут. Странный убийца, ничего не скажешь! Улик против него маловато, и доказать его участие в деле будет нелегко.

Зыкин пошел назад в Кашино.

28

Вернувшись из больницы, куда уложили несчастную Машу, Вероника, выпив чашку кофе и, плеснув молока душевно травмированному Ворсику, который таким отнюдь не выглядел, пошла на прогулку. Расскажи она кому‑нибудь из деревенских о пункте своего назначения, они нашли бы ее желание по меньшей мере странным. Она шла в свинарник.

События прошлого вечера с точки зрения обывателя выглядели совершенно естественными. Сколько раз мы видели (или слышали), как несчастных котов пришибают, изничтожают и топят за их подвиги. И есть за что! Характер у этих особей зачастую совершенно непереносимый. Сама Вероника была собачницей, и должного сочувствия коты у нее не вызывали. Да Маша и сама рассказывала о подвигах Ворсика — настоящий хулиган.

За этим следует большое "но". Если бы Ворсика просто пришибли — нет вопросов. Но кота не убили, а подвесили в сумке к потолку? Чтоб помучился? Но вся деревня знает, что Маша не даст коту умереть. Она будет его искать именно на свиноферме, куда он повадился по своим сексуальным делам. Естественный вывод — Машу хотели туда заманить.

Дальше… Можем предположить, что подвесили Ворсика в назиданье: мол, если ты, Марья Ивановна, за своей тварью следить не будешь, в следующий раз найдешь кошачий труп. Вполне резонно и логично. И ведь даже снаряд для восхождения к потолку построили.