Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 35)

В доме Шелихова он ожидал чего угодно, но то, что перед ним выложат на кухонный стол пистолет, было полнейшей неожиданностью. Зависть — проклятая штука! Так и царапнула по нервам, как нож по стеклу.

— Где нашли? — резко спросил он Никсова.

Но сыщику не нужны были чужие лавры.

— Пистолет нашла Вероника Викторовна. Случайно.

Зыкин воззрился на пожилую даму в немом изумлении, а потом только и нашелся, что буркнуть:

— Что значит — случайно?

Вероника опустила рассказ о том, как искала "разумные улики" в комнатенках художников, а начала сразу с угора. Рассказывала она очень живо, но в ногах все время путалась трагическая фраза: "И в этот момент я почувствовала…". Никак не удавалось поставить точку. Никсов спас положение, перебив рассказчицу вопросом:

— Я не понимаю, почему он спрятал пистолет таким экзотическим способом?

Вот здесь уже Зыкин мог распустить хвост:

— А куда его спрятать? Никакой экзотики! В городе просто — в реку кинул и все дела. Здесь же бросать пистолет в реку крайне рискованно. Я в прошлом году блесну упустил — финскую, дорогую. И что вы думаете? Нашли! Здесь ведь люди промышляют на реке, сети ставят, хоть это и противозаконно, а дачники с масками плавают.

— Можно и не в реке. Можно пойти в лес и закопать.

— Ага… пойдешь в лес с лопатой, а каждый в окне подумает — куда это он пошел? Что это он собирается прятать? Или клад нашел? Я согласен, что и это место — в соломенном коне, ненадежно, но видно он торопился очень.

Вероника слушала мужчин с уважительным видом, в нужных местах кивала, а потом не выдержала.

— Я другого не понимаю. Зачем он вообще спрятал пистолет? Или думал, что он ему больше не понадобиться?

Опер взял в руки оружие, осмотрел. Отпечатков пальцев полно, но скорей всего принадлежат они Веронике. Наконец, изрек:

— Лопух он, этот убийца.

— Почему?

— Сейчас объясню. Это — "ТТ". Со времен Великой Отечественно войны — самый распространенный пистолет. А также — любимое оружие киллеров, — видно было, что оперу неприятно давать пояснения такого сорта какой‑то бабке из Москвы — не ее ума это дело, но если старушенции так повезло, что она пистолет нашла, приходится жертвовать своим мужским достоинством.

Никсов к проблемам пола и возраста относился проще. Видимо, он не видел никакого ущерба для себя в разговоре с Вероникой, а потому сказал вполне доброжелательно:

— Если это тот самый пистолет, из которого стреляли в Льва Леонидовича, то могу поделиться его историей.

— Ишь ты, — проворчал Зыкин. — Докопались, значит. Да если б у меня гильза была, я бы еще не до того докопался.

Мужчина обменялись быстрыми взглядами. Никсов безмолвно заметил: "Пить надо меньше, оперуполномоченный. Тогда и поспел бы к месту преступления". А Зыкин так же безмолвно отвечал: " А тебе какое дело, хлыщ московский….!" (дальше непереводимая игра слов).

— Мальчики, перестаньте препираться! Почему убийца не мог больше воспользоваться пистолетом?

Слово опять взял Зыкин:

— Самый распространенный недостаток "ТТ" в том, что на третьем или на четвертом выстреле пуля может застрять в затворной раме. Поэтому этот пистолет и снят с производства.

Дальше руки опера произвели изящное, быстрое движение, вначале он вынул обойму, потом снял верхнюю раму, из‑за чего обнажилась белая пружина, безобидная, как в безмене.

— Диагноз точен, — сказал Зыкин, красуясь перед Вероникой. — Пуля застряла в затворной раме, и пистолет дал осечку. Хозяин пистолета — непрофессионал. Может быть, он даже в армии не служил, если у него не хватило ума разобрать пистолет.

Вероника смотрела на оружие заворожено. Опер высыпал перед ней пули — семь штук. Она разлеглись веером — тяжеленькие, на каждой аккуратный алый ободок, не пластмасса дешевая, а подлинное, вечное! Вероника и не подозревала в себе такого подобострастного уважения к оружию. Пули были нарядными и харизматическими, как четки. Их так и тянуло перебирать.

— Может, расскажите о ваших успехах в Москве? — спросил опер Никсова — неторопливо, с достоинством. — Что вам удалось выяснить?

— Со временем я расскажу вам об этом во всех подробностях, а сейчас я связан служебной тайной. К счастью мне удалось доказать, что подозреваемый невиновен.

— Стоило из‑за этого заниматься сыском! — усмехнулся Зыкин. — И кто же его подозревал, этого самого — невиновного?

— Клиент. То есть, Лев Леонидович. Я должен был отработать все версии. Но не об этом сейчас нужно говорить, Валера, — добавил Никсов примирительно. — Нам вот что нужно понять. Веронике Викторовне удалось заглянуть внутрь событий. Насколько я понимаю, она перевернула все с ног на голову. Мы искали совсем не то и не там.

— Я не знаю, что вы искали и где, — Зыкин постарался впрыснуть в свои слова все скопившееся ехидство, — но я уже нашел. Осталось только руку протянуть и схватить убийцу за шиворот. Да и улик следует поднабрать, чтобы он ни от чего отпереться не смог.

— Поздравляю. Вы знаете имя убийцы?

— Об имени разговор пойдет дальше. Пока это только догадка. Самое главное — нет мотива преступления. Эти Флоровы помошники мне сразу были подозрительны. Один говорит — у меня паспорт на прописке в Москве, вот, мол, членский билет союза. А у второго вообще никакой бумаги. Мои документы, говорит, в ОВИРе, я себе заграничный паспорт оформляю. Затем, де, и в Москву ездил. А я точно установил — врет! Он к Соньке–медичке на велосипеде ездит. Любовь у них. Для всех он в Москву уехал, а он тут, рядом. Сделает в Стане черное дело и бегом на реку. А на той стороне в кустах — велосипед. Правда, ночью на велосипеде трудно ехать по узкой лесной тропочке.

— Нашли кому сочувствовать, — Вероника оторвалась от игры с пулями.

— Одного не могу понять — зачем ему все это надо? Шульгина убил, в господина Шелихова стрелял. Можно предположить, что его наняли. Но таких лопухов в киллеры не берут!

— Сколько пуль в "ТТ"? — спросила вдруг Вероника.

— Восемь, я что?

— Можно я на курок нажму?

Она щелкнула курком, вслушалась, потом опять щелкнула…

— Я поняла, где у него произошла осечка. Я помню этот звук. В прищепках ведь тоже есть пружина.

Зыкин обиженно вернул патроны в обойму, собрал пистолет. Вот и показывай старухам боевое оружие. Плетут невесть что!

— Он спрятал пистолет за негодностью, но не оставил своей затеи. — продолжала Вероника, обращаясь к Никсову. — Я вам говорила, он подпилил бревно в свинарнике. Если бы кот не вырвался наружу сам, а Маша не упала раньше времени, подпиленное бревно ударило ей прямо по лбу — верная смерть!

Зыкин смотрел на Веронику, как на сумасшедшую.

— И сейчас он попробует еще раз. Благо у него свой человек в больнице… Вставайте! — уже кричала Вероника. — Мы должны немедленно ехать спасать Машу. — И повернувшись к Зыкину, глядя в его чистые, удивленные глаза, она проорала на той же ноте. — Что вы на меня уставились? Неужели вы до сих пор не поняли, что вся эта охота велась на Машу, а ваш олегарх, над которым вы все здесь трясетесь, пятая нога у коровы — и не более того.

30

Он ненавидел эту женщину. Она отняла у него детство, отрочество, юность, счастье, надежду — она отняла у него отца. Правда, надо сознаться, что образ конкретного отца в сознании был мутен. Он его совершенно не помнил, и если бы не мать, вообще бы без него обошелся. Но мать, добросовестная жрица на алтаре разрушенной семьи, создала миф и на протяжении всей жизни украшала его все новыми и новыми подробностями.

Уже став взрослым, он заподозрил, что картины раннего детства, разукрашенные присутствием отца, были чистым сочинительством, наивным пересказом деталей, подсмотренных на телеэкране. Вот отец — большой и прекрасный — берет ребенка на руки, подбрасывает высоко к потолку и ловит его сильными руками, оба хохочут. Или — отец сажает его перед собой на мотоцикл, и они мчатся по лесной дороге, в глазах — счастье. Где он — мотоцикл? У них с матерью сроду не было никакого мотоцикла. Или — они вдвоем, отец и сын, взявшись за руки, бредут по кромке моря и беседуют о чем‑то важном. О чем они могли беседовать, если отец бросил сына, когда тому было два года?

Мифический отец не имел ничего общего с узкоплечим и, кажется, застенчивым человеком, чей образ предъявляли старые черно–белые фотографии. Таким он его и любил. Да что говорить, человеку трудно без отца и в два года и в тридцать два.

Он рос болезненным, впечатлительным и скрытным мальчиком. Мать вынуждена была в неполных три года отдать его в детский сад. Но ходил он туда редко — то ветрянка, то корь, а уж простудам вообще не было счета. Мать не знала, что сын тайком ест снег, даже летом его можно найти в холодильнике. Пусть болит горло, главное — не ходить в детский сад. Туда за всеми детьми приходит отцы, и только он — второсортный, безотцовщина. Это было неправдой, почти треть детсадовский детей имела ополовиненные семьи, но, видно, другие дети так подробно не всматриваются в жизнь.

Отец оформил алименты, как и полагалось по советским законам. Смехотворная сумма больше раздражала мать, чем радовала. Но через два года и этот ручеек пресекся. Мать была совершенно искренне уверена, что "та женщина" свела отца в могилу. Как? Много есть вариантов, например, отравила. Со временем мать совершенно поверила в свою придумку и иногда искренне горевала, что не поехала своевременно в Москву, чтобы "вывести Марью на чистую воду".