Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 32)
Она шла по звуку и в конце концов добрела до дальнего конца свинарника. Мяуканье шло сверху. Свет фонаря взметнулся, и глазам ее предстало страшное зрелище. В сумке, которая раньше называлась авоськой и представляла из себя сеть, приспособленную для ношения клади, у самого потолка висело сокровище ее, любимый Ворсик. Сетка была подвешена на косо торчащую балку. Ячейки сетки были крупными, поэтому лапы Ворсика выпрастались наружу, кот был похож на белку–летягу, которая вдруг задержалась в полете. При виде хозяйки Ворсик начал отчаянно дергаться. Авоська принялась раскачиваться, но что‑то не давало ей соскользнуть с угрожающе наклоненной балки.
Марья Ивановна в ужасе огляделась. Как же ей достать кота. Мысль, что можно кого‑то позвать на помощь, ей просто не пришла в голову. Луч фонаря заметался беспомощно, но вдруг наткнулся на странное сооружение. Кто‑то не поленился притащить в свинарник высокие козлы, которыми пользуются маляры. А может быть, козлы давно стояли здесь и использовались всем деревенским сообществом, чтоб сподручнее разрушать ферму. К козлам была прислонена доска, а сверху их лежал длинный фанерный щит, упирающийся одним концом в стену. Очевидно, негодяй, который обрек на муку ее кота, лез к балке именно по этому сооружению.
У Марьи Ивановны хватило ума попробовать доску на крепость. Она была широкой, чья‑то разумная рука набила на нее планки, чтоб нога не скользила. Она поползла по доске на четвереньках, на козлах благополучно встала на две конечности. Теперь только встать одной ногой на щит и можно будет дотянуться до авоськи. Щит выглядел надежным, видимо в стене был выем или пара крюков, которые удерживали его в состоянии устойчивости.
Дальше все произошло одномоментно. Ворсику каким‑то чудом удалось прорвать сеть, и он вывалился из нее, как баскетбольный мяч. А Марья Ивановна, так и не вступив на щит, потеряла равновесие и с грохотом упала на бетонный пол. И что самое удивительно, косая балка, на которой висела авоська, тоже вылезла из своего гнезда и рухнула рядом с поверженной пенсионеркой.
Очевидно, она закричала, потому что, как только очнулась, увидела склоненную над собой Веронику. Фонарь валялся рядом, удивительно, но он не разбился. Луч стелился по земле и освещал Ворсика, который сидел рядом с хозяйкой и яростно себя вылизывал.
— Машка, дура старая, куда тебя понесло? — жалобно причитала Вероника. — Очнись, где болит?
— Нога, — сказала Марья Ивановна. — Больно ужасно!
— При чем здесь нога? Ты же сознание потеряла.
— Как потеряла, так и нашла, — она ощупала голову. — Ой, шишка. Видно, я затылком стукнулась. Я совсем разбита. Где Ворсик?
— Здесь твое сокровище.
— Убийцы, вандалы, садисты…
— Встать можешь?
— Попробую…
Держась за Веронику, Марья Ивановна попыталась встать, но тут же осела на грязный, бетонный пол.
— Не могу стоять. Иди к людям, позови кого‑нибудь.
— Нет уж, я тебя в этом отстойнике не брошу. Здесь же задохнуться можно. Дай я тебя хоть до травки доволоку.
Удивительно, но Веронике удалось вытащить беспомощное тело за пределы свинарника, только до травки она не дотянула. Прислонила подругу к тополиному стволу и перевела дух.
— Куда идти‑то?
— В первом доме Петька–Бомбист живет. Его и зови. Он не откажет. Ты только не спрашивай прямо, где, мол, Бомбист? А то с тебя станется. Его Петр Петрович зовут.
А дальше Петя–Бомбист нес Марью Ивановну на руках. Она была дамой плотного телосложения, поэтому он не единыжды укладывал ее на землю, чтоб отдышаться. Но доволок таки до дому.
— Только на диван не клади, я вся в навозе. У порога меня оставь! — стенала Марья Ивановна, но Петр Петрович не послушался, донес, куда приказала Вероника. Его тут же снабдили бутылкой водки, пивом и всяческой снедью на закуску. Бомбист удалился в самом праздничном настроении — надо же, какая удача подвалила! Так бы каждый день ломанных старух таскать!
— Вначале надо сорвать с тебя эти зловонные тряпки, — сказала Вероника, как только Бомбист ушел..
— Вначале Ворсика вымой.
Но кот, на удивление, оказался чистым. Попахивал, конечно, но была ясно — на этот раз ему не удалось совершить любимый экскурс по злачным ландшафтам свинарника. Похоже, несчастного полонили на чистой территории, а уже потом подвесили на муку.
— Бедный Ворсик! Вандалы, убийцы! Это же такая травма для психики, — опять принялась возмущаться Марья Ивановна, но Вероника прервала ее жестким вопросом.
— У вас тут скорая помощь есть?
— А зачем ему скорая помощь? Он же цел.
— Не Ворсику, а тебе, горе мое.
— Какая там скорая… Флора надо попросить, он довезет до больницы.
На утро Флор повез дам в Кашино. Марью Ивановну осмотрели. ощупали, просветили рентгеном. Диагноз был суровым — перелом щиколотки. Тут же был наложен гипс. Больная рвалась домой, но ее и слушать не стали.
— Хоть неделю, но полежать у нас необходимо. У вас на голове ушиб, возможно, сотрясение мозга. И на теле множественные травмы.
— Синяки что‑ли?
Врач не стала уточнять, только еще решительней поджала губы:
— Вам необходим покой и наблюдение.
Марья Ивановна поняла, что спорить бесполезно. Будь она обычной пациенткой, ей бы наверняка прописали домашний режим. Но она была теткой уважаемого человека, больница ждала от этого уважаемого денежной помощи, а здесь предоставлялась реальная возможность перекинуть мостик… Словом, лежите, дама, и не рыпайтесь!
— Верочка, милая, только не уезжай в Москву, — взмолилась Марья Ивановна на прощанье. — Побудь с Ворсиком. Через три дня я точно буду дома.
— Машенька, я волнуйся. Я тебя не оставлю. Вот разберусь в этом деле, тогда и уеду.
— В каком деле? Не понимаю я ничего.
— А тебе и не надо понимать.
На этом они и расстались.
27
Машина ломается всегда не ко времени, но чтоб сейчас, в разгар работы, когда капризная удача сама стала играть в поддавки! В просторечии это называется "стуканул движок". Зыкин шибанул ногой по лысой шине и с грохотом захлопнул дверцу. УАЗик выглядел сейчас особенно старым, битым и пыльным. Поломанный двигатель казался предателем.
— Ишь, хвост поджал! — опер погрозил машине, а потом перевел суровый взор на мастера: — Когда почините?
Тот сочувствующе хохотнул. Уже был произведен предварительный осмотр, результаты были неутешительны. Очень не хотелось возиться с этой рухлядью. Кроме того, всяк знает, что с милиции деньгами не разживешься. Но с опером выгоднее дружить, чем враждовать, поэтому мастер ритуально просклоняв: "запчастей нет… запчасти с других машин снимаем… а ваша, извиняюсь, машина — сама готовая запчасть", пообещал дня через три (если клапана не загнулись), а вероятнее — через четыре, вдохнуть в уазик жизнь.
Перебился бы Зыкин без машины, такое не раз бывало, но вечером позвонили из Верхнего Стана с настоятельной просьбой прибыть туда и как можно быстрее. Звонила родственница Марьи Ивановны Шелиховой, а может подруга, не в этом суть. А суть в том, что эта самая Вероника якобы имела на руках неоспоримые улики. И в чем, вы думаете, она уличала белый свет? В том, что гражданка Шелихова попала в больницу неспроста, и что все это было подстроено.
— Что — подстроено? — негодовал по телефону Зыкин. — Понятное дело — подстроено. Небось, ее кот немерено цыплят передушил. Вот тебе и вся подстройка!
— Кот здесь совершенно не при чем, — сказала настырная подруга. — Нам необходимо встретиться. Завтра я вас жду.
Это хорошо, что она ждет. Зыкин и сам решил наведаться в Верхний Стан, только горячки пороть не хотел. Вот починят машину, тогда другое дело. А тут вдруг подумал — а почему бы ему не дойти до Стана пешком? Мы уже рассказывали о своеобразном расположении деревни — на машине от Кашино до Стана — тридцать километров, ногами через лес — восемь. Диктовал расстояние мост. Река здесь делала петлю. А пешком по лесным дорогам идти — самое милое дело. Через реку можно и вплавь перебраться.
— Куда ты пойдешь по жаре? — воспротивилась жена. — Возьми мой велосипед. Он старый, но надежный. Шины только подкачать.
— Дорогу объясни подробно. Как бы я в лесу с этим велосипедом не заплутался. А то придется эту железку на себе тащить.
Жена с удовольствием принялась объяснять своему неместному мужу предстоящий маршрут. Сразу от новой бензоколонки — налево по шоссе, дойдешь до барака, ну, где раньше валенки валяли, а теперь — придорожное кафе "Лебедь"…. Так вот от него сразу полем и в лес. Там дорога торная, раньше та дорога широкая была, потому что по ней лес возили, а сейчас заросла. Дойдешь до лесничихи, а там — спросишь.
— Какой еще лесничихи?
— Бабки нашей медсестры Сони. Лесничиху зовут бабка Павла. Соня живет у нее летом и каждый день на работу ездит на велосипеде. Но дом лесничихи стоит не у самой дороги. Немного вглубь леса надо пройти. Направо. Найдешь!
— Сколько до этой лесничихи?
— От "Лебедя", наверное, километра три — не больше. Но вообще, зря ты это, Валер, затеял. Останови любой самосвал на шоссе, он тебя до Стана за спасибо довезет, а назад домой художники подбросят.
Но Зыкин не отступился от первоначальной затеи. И чем больше он ее обдумывал, тем больше она ему нравилась. Ему даже казалось, что все словно нарочно кем‑то подстроено в интересах дела, чтоб он прошел пешком тот самый путь, который сделал неведомый злоумышленник, переправившись ночью через Угру. Конечно, он из Стана лыжи в Кашино навострил, куда же еще? Если б он в Чапаевку пошел или, скажем, в Малинки, то зачем ему на тот берег переправляться глубокой ночью? Можно предположить, что он реку переплыл и помчался лесом неведомо куда, только бы подальше от места преступления убежать. Но это мало вероятно..