Нина Соколова – Мандала (страница 2)

Галя была рядом. Нет, она не квохтала над ней, как сначала подумала Даша – с досадой, с оттенком злорадства: мол, теперь подруге тоже одиноко, и наступило равновесие! Даша чувствовала искренность ее сочувствия и поддержки – тёплой и ненавязчивой. Она всегда оказывалась рядом вовремя: звонила, говорила нужные слова, появлялась, когда становилось особенно тяжело. И в какой-то момент Дарье стало стыдно. Но всё равно что-то стояло между ними – невидимая преграда. Недосказанность? Однажды Даша не выдержала:

– Галь, скажи честно… Ты ведь всё-таки обижаешься на меня – за то… Ну, за то самое. Такое ведь не прощают. Мы молчим об этом, но это неправильно. Меня это тревожит… мучает, если хочешь.

Галя махнула рукой, не дав договорить:

– Брось. Забудь. Всё в прошлом. И всё.

Может, и правда?.. Раз она так говорит. Ведь она здесь, она вернулась, значит, ей действительно лучше.

Весна разгоралась, становилось теплее, и даже холодный ветер больше не заставал врасплох. Этот вечер в конце апреля выдался на удивление приветливым, не обдавал холодом, и после работы подруги устроились на скамейке в парке недалеко от колледжа. С горячим кофе и фруктовым чаем стало и вовсе уютно. Они сидели молча: Даша витала в облаках, а Галины очки, как обычно, смотрели прямо перед собой.

И, как у них водилось, первой заговорила Даша:

– Как примириться с этой весной после такой долгой зимы? Станет ли она её частью, её продолжением… или обернётся чудом? Как это узнать? Столько месяцев холода и одиночества. Встречу ли я его – такого же застывшего в ожидании, уже не чувствующего холода? Потому что привык к нему и ничего другого не помнит… – Она закрыла глаза. – Солнце греет, а ветерок ещё холодный. В этом вся весна. Я застыла, окаменела, потому и не могу рисовать. Уже трава зеленеет, деревья – в зелёных облаках, даже тюльпаны цветут, а я – не могу.

– Сама себя послушай: говоришь, как рисуешь. Когда всё начало зеленеть, ты стала спокойнее. Скоро всё зацветёт – и ты, хочешь не хочешь, возьмёшься за кисть. Подожди немного, – голос Гали звучал как всегда низко и чуть равнодушно. Она смотрела вперёд, через тёмные очки, уголки губ были опущены. Потом, подняв голову, сказала: – Небо всё ярче. Всё идёт так, как и должно. Так что перестань киснуть… или разреши себе это наконец. Наревись – и отпусти. У тебя всё впереди.

– А у тебя разве нет? Посмотри на себя… словно живое надгробие.

– Со мной все понятно. Безответная любовь и ещё тлеющая надежда не делают человека живым.

– И что, крест на себе ставить?

Галя повернулась к подруге, и та почувствовала через непроницаемые стекла укоряющий взгляд, вселяющий чувство безысходности, от которого хочется спрятаться, убежать. Вместо этого Дарье стало невыразимо жаль подругу. Она посмотрела в её очки, потянулась и обняла.

– Отстань, отлепись сейчас же! – Галя попыталась вырваться, но Даша не отпускала. Та обмякла в объятиях. Наконец, они обе откинулись на деревянную спинку скамейки. Очки снова смотрели прямо перед собой. Небо затянуло серыми облаками, опустились сумерки: апрельские вечера еще коротки.

– Галя, он снова приснился мне, – после недолгой паузы заговорила Даша. – Этот силуэт. Высокий. Прекрасный! Почему-то стоит под фонарем, его самого не видно, только очертания. Стоит, не двигается, но я знаю: он меня видит. Его взгляд… горячий лёд. Как вспомню – мурашки по коже. Неужели он всё ещё думает обо мне?

Очки повернулись к ней.

– Это ты за него держишься. Отпусти, пора уже. Тогда и будет тебе счастье.

– Кто бы говорил, – буркнула Даша.

– Э!.. – укоризненно повысили тон очки, но смотрели прямо перед собой. – Мне прямо жаль твой талант, ты направляешь энергию не туда. Неудивительно, что рисовать не получается. Или, – Галя резко повернулась, – или нарисуй его, такого вот, под фонарем, чтоб взгляд чувствовался, и звезды добавь, ночь ведь. И подари мне эту картину!

Даша удивилась.

– Зачем?

– Затем, что это фантазия. Это собирательный образ, что-то вроде того. Будет у меня хотя бы его “портрет”.

– Вот, значит, как выходит, – Дарья опустила голову. – Я опять всё придумала. Сама его себе придумала…

Галина потрепала ее по плечу.

– Не переживай, тебе и надо придумывать. Рано или поздно из этого может получиться шедевр. Так что придумывай сколько влезет и не ругай себя за это.

Улыбка под очками была такой теплой, что Даша приободрилась.

– Спасибо, Галя.

Подул северный ветер – похолодало. Листочки поблёскивали зелёными огоньками в свете фонарей, а небо стало тяжёлым, тёмным. Подруги кутаясь в шарфы, разошлись по домам.

И всё шло хорошо: они встречались, пили кофе, согреваясь ещё холодными весенними вечерами. Но однажды Галина позвонила раньше обычного. Такого прежде не случалось, и Дарья, поспешно закончив занятия, направилась в парк. Подруга сидела на скамейке, сжимая в ладонях стакан кофе, и, как всегда, смотрела куда-то вперёд. Когда Даша села рядом, та кивнула ей, не отрывая взгляда от какого-то невидимого объекта.

– Небо сегодня какое-то странное, не находишь? – вдруг сказала она.

Дарья подняла голову. Небо было затянуто тяжёлыми, низкими тучами, окутавшими город сумраком. Она ответила:

– Ну, сегодня и правда грустно. А ты это по горизонту за деревьями определила?

Ей хотелось пошутить, поднять подруге настроение, однако чувство юмора не было ее сильной стороной. Та продолжала сидеть неподвижно.

– Кофе, наверно, остыл.

Темные очки повернулись к Даше и остановили на ней свой непроницаемый взгляд.

– Бог с ним, с кофе. Прошу тебя, просто говори что-нибудь, рассказывай, а я посижу, послушаю. Очень надо!

– Хорошо… – Она на мгновение задумалась. – Вот я гуляла с собакой… Не поверишь, вышла, было уже половина второго ночи! Иду, музыку слушаю… Обожаю: улица почти пустая, ночь, и ты словно во сне. Вдруг передо мной неслышно перебегает дорогу чёрная кошка, а позади автомобиль едет, и в свете фар эта кошка кажется еще более… мистической! Я иду в наушниках: виолончель, арфа, скрипки вторят… – Она улыбнулась, вглядываясь в серое небо. – Струны моей души звучат в унисон этой музыке. Экстаз! Как будто мир приоткрыл завесу тайны только для тебя…

Она замолчала.

– Эй, Галь… Ты чего?

Галина, всхлипывая, уткнулась лбом в плечо подруги и разрыдалась. Даша обняла ее и терпеливо, недоумевая, ждала. Наконец, Галя успокоилась, сняла очки, вытерла одноразовым платком слезы и начала поправлять макияж, глядя в карманное зеркальце.

– Всегда удивлялась и завидовала, – сказала она. – Сколько бы тебе ни было, ты всё равно легко смотришь на жизнь. Порхаешь, как бабочка. А мужики, как мотыльки – летят на твой огонёк.

Даша приподняла брови: от мечтательного выражения лица не осталось и следа.

– Это комплимент, или мне сейчас обидеться надо?

– Никогда мне не быть такой… Ни в душе, ни в сердце. Я, наверное, уже родилась старухой. Не умею ни простить, ни отпустить.

– Опять двадцать пять. Снова жалеешь, что расплакалась? Думаешь, моя сила в лёгкости, а твоя – в том, чтобы быть всегда несгибаемой?

– Даш, я не об этом, – Галя убрала зеркальце. Очки остались лежать на скамейке. – Я по-разному пробовала… И так, и эдак. Не выходит…

Галина замолчала.

– Что не выходит?

– Простить. Ни тебя, ни его. Ненавижу вас обоих! И себя за это ненавижу.

У Дарьи внутри всё похолодело.

– Галя, столько лет прошло… – Заговорила она глухим, еле слышным голосом. – Я виновата, знаю… – Потом голос её стал твёрже. – Но если есть хоть что-то, что я могу сделать, скажи! Я сделаю!

– Перестань. – Галя надела очки. – Ничего не исправишь. Забудь. Это мои проблемы. Считай, что я в отместку оставила за собой право иногда заставлять тебя чувствовать себя виноватой. Прости, порой так и хочется это сказать, прямо взорвусь, если не скажу. Вот, не сдержалась, прости.

Даша, опустив глаза, вздохнула.

– Тогда скажи… Зачем ты вернулась? Зачем возобновила со мной отношения через столько лет? Ты же сама говорила, что согласилась на работу в бухгалтерии, когда узнала, что я преподаю здесь. Это что, план мести? Ну… мсти. Только давай уже тогда остановимся, если всё это правда. Хватит мучить друг друга. Чего ты хочешь?

Галя спустила очки на нос и посмотрела на нее. Даша подумала, что у подруги такие красивые глаза и глубокий взгляд: есть ли в этой глубине предел, и найдется ли он для этой бездонной тоски? Ей вдруг захотелось встать и уйти, но Галя тихо сказала:

– Даш… прости.

Она даже взяла её за руку.

– Это было слишком. Больше не буду, правда. Я сегодня… я увидела призрака. И всё внутри… всколыхнулось. До тошноты! – Дарья не двигалась. – Сядь, пожалуйста. Я была неправа. Забудь, что я наговорила. Это… мимолётное помешательство.

 И Галина рассказала, что тогда, когда они ещё встречались, рядом с её возлюбленным постоянно вертелся какой-то парень. Галя не обращала на него внимания, даже имени его не осталось в памяти. Он не существовал для нее, но время от времени раздражал тем, что приходилось искать ему подружку на вечер. Ненадолго он даже увлекался какой-нибудь из них, но быстро терял интерес и снова появлялся рядом. Галине казалось, что её память не сохранила даже его лица. И тем сильнее был шок, когда однажды, проходя по коридору колледжа с огромной стопкой бумаг, Галя вдруг увидела его. Узнала мгновенно – и замерла, как вкопанная. Бумаги выскользнули из рук и с шорохом рассыпались по бетонному полу. Она сама не поняла, как его узнала, но это был тот самый его друган, такой же щуплый, нервный, будто кто его все время дёргал за веревочки, только теперь старше. И почему отреагировала так бурно – тоже не знала. Так разволновалась, что, когда он подошёл помочь, она видела его как сквозь мутное стекло, лишь размытый силуэт – будто, близорукая, осталась без очков. Кое-как собрав бумаги в кучу, она буркунула что-то вроде “спасибо” и поспешила прочь из проклятого коридора.