Нина Щербак – Из Неаполя на Капри (страница 9)

Хозяйка обнаружила пропажу не сразу. Наспех одев пальто, выбежала в метель, громко причитая. Надежда в какой-то момент вспомнила, как воспитательница в их детском саду, трое суток бегала по парку. Вспомнила ее отчаяние от пропажи собаки, совсем другой породы. Но это был такой домашний, такой милый, пушистый пес, столь приятный сосед. Осознать столь странную потерю было тяжким испытанием.

– Тоби, – кричала соседка на весь двор. – Тоби!

Пес не возвращался целый сутки. Один раз, не выдержав, и выглянув в окно, Надежда увидела, какой пронесся мимо их дома, на бешеной скорости, скрытый пургой, которая сутки не прекращалась.

– Тоби! Тоби! – повторяла Надежда про себя, не зная, расстроена ли она за собаку, за хозяйку, за грузина, который так легкомысленно отпустил собаку. Или за себя.

– Я так тебя люблю, – снова и снова говорила она вслух, уже не пытаясь придумать никакую другую историю, кроме своего всегдашнего ощущения счастья, которое уходило, исчезало, но всегда снова возвращалось, когда шел снег.

На Семи Холмах

Антонина сидела за пианино, и все рассказывала-рассказывала.

«Эпизодов много ли? Конечно, много. Фрагменты жизненных сцен, мысли, воспоминания. Калейдоскоп. От детства до сегодняшнего момента. Или наоборот, еще раньше детства. До рождения».

«Иногда они блеклые, эти истории, иногда яркие. Нет, никогда не казалось, что нельзя рассказывать. И совсем не обязательно, что это исповедь. Вы знаете, речь, ведь, такая вещь. Мы не знаем до конца, говорим ли мы свои собственные мысли, или мысли окружающих людей. И если они просятся на поверхность, очень часто это необходимо для кого-то. Так, по крайней мере, мне казалось всегда. Иногда важно сказать. В знак благодарности тоже».

Иногда Антонина останавливалась, еще больше углубляясь в свои мысли, как будто бы давала интервью или искала что-то важное, в глубине сознания. Настойчиво искала, почти физически.

– Или, вот, еще… Особо запоминаются моменты какого-то очевидного и явного просветления. Но оно часто сопряжено с чем-то печальным. Вот, например, был случай. Все уехали, и вдруг неожиданно заболел Саша. У него была высокая температура. Я звонила врачу, а врач, так всегда поддерживающий нас, ни за что не хотел приезжать. Не мог. У него тоже все дома болели. Он говорил, что я справлюсь сама. И я справилась. Теперь только, вот, отчетливо помню, что, когда температура в который раз поползла резко вверх, я снова позвонила врачу, уже в панике, а он сказал, чтобы я не нервничала так, ничего не выдумывала, а срочно растирала его. Чем? Ну, как чем? Водкой, конечно. Водкой, водой и уксусом.

– Чем-чем?

– Вы не знаете? Только не переборщите, если будете пробовать! Вот так меня этот врач просил. А потом быстро и четко выговорил, «У вас водка-то есть»?

Водки у Антонины никогда раньше не было. И теперь не было. Так повелось. Мама ее вообще водку дома не держала. А когда один хороший приятель папы, важный москвич, который много ездил по заграницам и был известным оратором, пришел к ним в гости со своей супругой, и вальяжно, прямо на пороге, собирался вынуть престижно завернутую бутылку, жена толкнула его в бок и тихо шепнула, только Антонина это и слышала: «Ты разве не видишь, в какой дом ты пришел?! Убери водку!»

В общем, в двенадцать часов побежала Антонина к ларьку, купила эту самую водку за двести рублей. Самую дорогую. А когда стала натирать Сашу, который, перепуганный лежал на спине, то, вот, снова вспомнила этот эпизод из фильма. Когда главный герой приезжает к ней, чтобы сказать что-то важное. А потом вдруг видит, что она температурит, болеет совсем. Он тогда достает эту бутылку с водкой, и начинает ее натирать, словно нашатырем. Натирает, натирает. Очень эротично получается у него.

Вот такое творчество. В фильме столько нежности, тепла, любви, а запомнилось только, как он ее натирает. И, вот, сидя с этой бутылкой водки перед Сашкой, меряя каждую минуту его температуру, в кромешной ночи, она снова и снова видела перед собой, как тот парень в фильме ее натирал и натирал. В общем-то она так всю ночь просидела над Сашей, как доктор и обещал ей. Как и сказал, «ночь у вас будет непростая».

Но зато под утро все уладилось, и Саша поправился.

А потом снова – раз, и – телефон. Подруга. Какой-то доклад, грант, спектакль. И снова перед глазами, как какое-то далекое, райское, как сто лет назад. Юг, взморье, и этот фильм в старом кинотеатре под открытым небом. Жара – нестерпимая, а все только туда и идут, к этому старому кинотеатру, чтобы под гул цикад этот фильм увидеть.

Многие фильмы так смотрели на юге. Особенно новые. Кинотеатры были деревянными, из всех щелей сквозило, но можно было примоститься около окна зарешеченного, если не хватало билетика, и смотреть в щелку. Почти как в детстве можно было заглянуть на «Человека в железной маске», или на первый ее фильм в жизни, который был про маленького мальчика и назывался «Травка». Папа повел ее тогда в кинотеатр «Максим», прямо рядом с домом. Вот там она первый раз с кино и познакомилась.

Ждать? Конечно, всегда нужно ждать. Своего. Любимого. Дается все, о чем просишь. Это тоже правда. И тоже, если ждать. Почему-то в это давно перестали верить. Но это только те, кто не видит ничего вокруг кроме марева каждодневной жизни. Ну и те, кто Богу не верит. Или – еще хуже, в Бога не верит. Так и не доказала Антонина им ничего, не объяснила. Видимо, плохо пыталась.

Но зато с какой радостью она на весь мир вздохнула, что тот день выпал именно на пятое февраля. Об этом, конечно, никто так и не вспомнил. По крайней мере, вслух.

Антонина бросила на собеседницу взгляд, как дыхание перевела.

– Продолжать? – еще более решительно спросила она.

– Ну, продолжайте, – несколько недоуменно подтвердила собеседница.

– Продолжаю. Так вот. День этот не простой день, а день покровительницы семьи и женщин вообще. Это – счастливый день.

Антонина снова перевела дыхание, вспоминая, как она шла на кладбище. Туда. Людей там всегда было много. А люди просто так не ходят, сами понимаете. Протоптанная дорожка. На том самом месте – церковь небольшая. О чем эти люди, женщины просили, когда приходили сюда? О мужьях? Для мужей?

А потом снова – жизнь, суета, обратно – в каждодневное. Поезд – в Хельсинки. Легко, весело. Осень, и так воздушно под ногами шуршит безумной красоты разноцветный листовой ковер. По дороге вдруг дико заболел зуб, но ехать все равно было нужно, разве можно прервать путь из-за такой мелочи?

Городок – совсем маленький, тихий, чудный. Гостиница, как только в Англии бывает. Ну, или в Европе. На одну комнатку. Тишина – мертвая. И вот в этом самом городке, очень скромном и бедном даже, – статуя – точь-в-точь, как та девушка, которую она когда-то видела. Одно лицо. Статуя – в маленьком парке, окруженном кустарником и зеленым деревянным забором. Это памятник известной финской писательницы девятнадцатого века…

Принимали Антонину в Финляндии хорошо. Они очень вежливые люди. Ощущение там совсем как в деревеньке небольшой. Тихо, райские яблочки растут по всей территории. Камешки на песке, чтобы не упасть. Неожиданно пришло очень много народу. Когда она рассказывала о том, как книги пишут женщины, послушать этот рассказ в этом небольшом городе объявленный, пришло почему-то сто шведок. Было так странно и особо приятно, что не очень она отстала от жизни. Не все придумала. Впрочем, разве об отставании речь?

Антонина снова перевела взгляд на собеседницу:

– Вы меня понимаете?

– Нет, я слушаю, – ответила собеседница, пытливо рассматривая чашку в своей руке.

– Видите ли. Есть тут одна загвоздка все-таки, не дает она мне покоя. С их западным миром.

– Какая?

– Да не всегда они правы. Пытаются нас поставить куда-то назад, а разве религия о дремучем? Это все же магия о дремучем. Религия – совсем о другом.

Собеседница снова поморщилась:

– Я ничего такого вам не говорила.

Антонина опустила голову, вздохнула, и почему-то снова начала играть. Одной рукой только, водить тихо по клавишам.

– Вы говорите, ждать нужно уметь?

– Без всякого сомнения.

– Да.

Антонина уже не играла. Она еще долго-долго рассказывала про разные страны, разные обычаи. Почему-то все время не могла успокоиться про одного англичанина, которого встретила случайно в Лондоне, очень давно, когда вдруг заболела.

– Заболели?

– Да. Без родины все болеют, вы не знали разве? Толстеют, худеют. Русские люди очень плохо переносят заграницу, если только совсем бесчувственные, то сразу привыкают, но обычно, все-таки, – нет. А так сложно бывает. Я в какой-то момент позвонила своей приятельнице в Оксфорд, говорю, что «умираю». А она мне, знаете, что говорит? «Ты что?! Зря! Тебя же никто транспортировать не будет! Здесь прямо и похоронят! В этом лесу! Представляешь себе!?»

От ужаса, продолжала Антонина, я, сразу выздоровела, как представила подобную картину.

Британский город, где она долго жила, был как Рим, в общем-то. Он стоял на семи холмах. Как говорят англичане, «к сожалению, это единственное, что эти два города объединяло». Производство стали, толстый слой копоти на обветшалых домах, самая уродливая архитектура, на которую способно человечество в двадцатом веке. Здание, где Антонине в течение года предстояло работать, было расположено в башне из восемнадцати этажей, в котором было только два лифта и оба не работали. То, что Петр не на том месте Петербург построил, – не ново, но, по-русски, наивно-самокритично. Башню в английском городе воткнули на месте, где круглый год в любое время суток бушевал шквалистый ураган. Пройти шаг вперед, чтобы не сделать тут же два назад, было невозможно. Этот же ветер сотрясал студии и жалюзи, и, в большинстве случаев, то, что спрашивала Антонина, и то, что отвечали, так и оставалось загадкой.