Нина Щербак – Эйфория и тени (страница 3)
Юрочка снова позвонил, и долго-долго разговаривал с ней, утешал и снова задавал вопросы. Она должна была, наконец, выговориться.
– Тебя кто-то мучил, да?
– Конечно, меня мучили. Дико мучили.
– И кто?
– Да был такой дяденька. Ужасно меня мучил.
– Русский?
– Ну. Конечно, русский.
– Или нет?
– Или нет!
Юрочка сделал паузу на другом конце провода. Фиолетта перевела дыхание, вздохнула.
– Совершенно не хочу рассказывать.
– Почему?
– Потому что – не хочу…
Она не могла рассказать Юрочке все свои эпопеи, ей было страшно, что он как-то расстроится, не так поймет, пригорюнится. Еще ей было ужасно страшно, что Юрочка ее совсем не любит, и она – дура-дурой, почему-то все время хотела ему верить.
Фиолетта вспомнила, как оказалась рядом с Юрочкой и почувствовала такую его поддержку, такое понимание, такое странно сверх-понимание всего.
«Юрочка, Юрочка! Ну как я могу тебе рассказывать, сколько я в Англии приобрела, и сколько всего я там потеряла!» – продолжала про себя Фиолетта, свой странный рассказ на полутонах, который все время сбивал Юрочку с его главной темы разговора.
– Ты мне еще говорила об Иване.
– Иван это все особое, ты даже и не спрашивай про Ивана. Иван – это вообще из мира фантастики.
– А о ком ты мне плакалась?
– А я не знаю! – Фиолетта снова посмотрела на чернеющее море и вдруг подумала, что ей ужасно хочется общаться, вот, с очень многими людьми, что ей хочется сливаться со Вселенной, парить над морем, и особенно хочется, посетить эту странную и веселую женщину в аэропорту с ее красивым внуком, которая почему-то поехала совсем не в том направлении, куда ехала Фиолетта.
Фиолетта обращала внимание, что вокруг было много людей, и весь город словно светился в такт ее настроению, в такт ее ощущениям и уже теперь счастливому бытию. И ей снова казалось, что она может узнать себя в каждом человеке, обратить на себя внимание, и стать его неоспоримой частью.
В Юрочке ее больше всего смущало то, что Юрочка, как она хорошо понимала, нравился женщинам, нравился сильно, и она была уверена, что знакомился он с ними много, часто и легко. Женщины рассказывали о Юрочке самые замечательные вещи, о его щедрости, легкости, прозорливости, и так далее. Единственная общая знакомая Фекла, впрочем, без обиняков как-то заявила: «Вот увидишь, как он тебя бросит. Он такой расчетливый, все продумывает, алчная личность!» Слова эти запали Фиолетте в душу страшным образом, и вот, когда она летела на самолете, и все думала, как ей Юрочка нравится, все ей никак не удавалось отделаться от голоса Феклы и ее наущений.
«Ну почему-почему – почему не пожелать мне добра?» – снова и снова думала Фиолетта, снова и снова расстраиваясь, и ощущая, что внутри при мысли о Юрочке, все становилось радужным, веселым, все внутри словно стремилось к встречи с ним, воспаряя на какие-то невероятные, неведомые высоты.
Как назло, Юрочка стал рассказывать, как он познакомился с молодой соседкой, как она замечательно ему готовила, и как они собрались вместе куда-то отправиться. И был он в ужасающе счастливом настроении от этого.
Фиолетта с грустью вспомнила о том, что Иван никогда так не делал, никогда не рассказывал ей о других женщинах, в ее присутствии, никогда не рассказывал много, в принципе, никогда не хотел занять ее место, в чем-либо, никогда не соревновался с ней. Ей было больно осознавать, насколько Юрочка был несовершенен, словно недобрал, не дообразовывался, не смог получить от жизни так много, как удалось это сделать Ивану.
Фиолетта, думая об этом, снова ставила под сомнения, свое увлечению Юрочкой, вспоминая, как необыкновенно счастлива она была с Иваном, и понимая, что такого счастья больше никогда не будет. Она с облегчением ложилась спать, слушая плеск волн, и думая о том, как завтра обязательно скажет Юрочке, чтобы он ей больше никогда не звонил.
А потом она резко меняла направление собственной мысли, и снова мысленно говорила Фекле о Юрочке. «Он никогда меня не бросит, слышишь? Он, как я, совершенно постоянный, чистый, добрый, молодой. Он не может никого обидеть, вот, как я, нянчится со всеми этими тетками!»
Фиолетта повторяла это про себя, вновь и вновь, ощущая, как слезы наворачивались у нее на глазах, помимо ее воли. – «Почему эти женщины так всегда говорят! Почему не могут поберечь!» – вновь и вновь мучила она себя мыслями.
«Не будет плохо. Все хорошо будет. Все будет у нас хорошо, понятно?» – повторяла она про себя, усилием воли, давая понять, что внутреннее ощущение силы, которое копилось, было сродни огромному исполину, который врастал во все ее тело, словно делая ее, Фиолетту, во сто крат сильнее.
«Я не просто буду счастлива, я просто буду делать так много доброго для него, что он поверит во все хорошее. Слышите? Поверит! И все у нас будет хорошо!»
Фиолетта гуляла на следующий день, вдоль моря, осознавая, что день будет еще красивее, еще спокойнее, еще лучше. Она осознавала даже, что те сомнения, которые мучили ее, куда-то улетучились, исчезли, были уничтожены. «Нужно написать что-нибудь хорошее Фекле, или позвонить ей», – подумала Фиолетта, ощущая тепло от солнца, моря и хорошее настроение.
Она совсем не смутилась, даже когда Юрочка вновь позвонил ей, снова рассказывая о небылицах прошлого и настоящего, и о том, что собирается с девушкой Феклой, которая ему даже очень приглянулась, ехать на юг. От неожиданности Фиолетте стало как-то не по себе, она ощутила такую силу человеческой подлости, низости, такую продуманную жестокость, такую отвратительную тошноту от того, что ее знакомая поступила с ней так низко, зная ее теплое отношение к Юрочке. Но даже это почему-то совсем не могло сбить ее с толку, по-настоящему расстроить, или убить. Она осознавала, что любит Юрочку легко и просто, без каких-либо притязаний, совершенно ничего не хочет от него, и просто счастлива тем, что он есть. А еще она осознала, что удивительно счастлива от того, что все это с Юрочкой так происходит, потому что она сильно и глубоко любит Ивана, и никогда не могла бы причинить ему хоть какую-то боль. Все эти мысли кружились, роились в ее голове, отдавая гулкими ударами в самое сердце.
Расскажи хоть что-нибудь о себе
– Морочишь мне голову! – думал Крейслер, глядя на Марианну недоверчиво.
– Морочишь!
Марианна вскинула на Крейслера свои карие глаза, и он почувствовал, что его словно обожгло внутри. Все вновь смутилось, перемешалось, рассеялось в странное пространство иллюзорных замков, как бывало всегда, когда Марианна смотрела на него в упор.
Крейслер ощущал вселенскую несправедливость всем своим существом. Его особо раздражала агрессия и грубость, невоспитанность и нечуткость. Еще ему перестала нравится постоянная система контроля и охраны, почти средневековая, с выписыванием документов, паспортами, то и дело требуемыми, «кнутом и пряником» вместо полета, и запугиванием на каждодневном уровне общения.
Крейслер был слишком для этого свободен.
Марианна никогда не смешила его. В ней было столько красоты и очарования, столько внутреннего ощущения покоя, что он просто забывал совершенно обо всем, находясь в ее присутствии.
Марианна жила своей, никому не веданной жизнью, именно об этой жизни он все время хотел узнать, но словно не смел вторгаться в ее внутренние пределы, ощущая это как неправильное, что-то совсем неважное. Иногда он представлял себе, как приедет к ней в гости, как они будут пить чай или кофе в ее приветливой обстановке, как будет им легко и свободно говорить обо всем.
Марианна общалась с Крейслером посредством невероятной своей магии, которая не заключалась в частотности их встреч, но была продиктована и образована тем ощущением вечности и мистического раболепия, которое накатывалось на Крейслера едва он собирался о ней подумать.
Недавно Крейслеру удалось посмотреть несколько кинофильмов. Что-то вроде «Нью-Йорка» известного американского режиссера и «Острова» Лунгина, два выбора совершенно разноплановых идей и настроений. «Нью-Йорк» – о жизни юных подростков. «Остров» – о тяжелых метаниях Христианства и человечества a la «Андрей Рублев». Задумываясь над тем, какой фильм ему понравился больше, Крейслер с удивлением приходил к выводу о том, что мир разделяется всего на два лагеря. Тех, кто мечтает и живет удовольствиями собственной индивидуальности. И тех, кто пытается обрести духовный мир, зная его ценность. Этот ужас разъединения в момент понимания самого факта, оказал на Крейслера невероятное впечатление.
«Или так, или этак!» – с грустью думал он, так и не понимая до конца, к какому же лагерю он хотел бы примкнуть. К лагерю Нью-Йорка или лагерю Острова…
Марианна пронзала его своей островной натурой. Глубина ее понимания жизни было неподвластно описанию. Он каждый раз поражался, насколько новой она представала перед ним, совершенно не обращая внимания на детали жизни и каждодневные, сиюминутные коллизии.
Вот и на этот раз они сидели вместе в ресторане с окнами на гостиницу «Европа» и Исаакиевский собор, и, ожидая заказа, смотрели на крыши, ощущая, какая красота была за окном, словно это был и Петербург, и Париж, одновременно, во всей дымке легкого присутствия чего-то совершенно необыкновенного.