Нина Щербак – Эйфория и тени (страница 2)

Как это было отразить в искусстве? В искусстве появляются совершенно иные формы воздействия, новые формы жизни, которые рушат старые стереотипы.

Например?

Например, появляется понятие «новая музыка». Новая музыка рушит привычные схемы. Я заимствовала понятие новой музыки у музыкантов, своих лучших и дорогих друзей. Там возникает целый ряд удивительных инноваций, которыми художники и музыканты пользуются. Они пользуются тем, что форма произведения претерпевает изменения. Появляются, например, понятия мультипликации, аккумуляции – они становятся важнее привычной репрезентации. То есть произведения искусства коренным образом трансформируются.

И?

Современный автор пытается все примирить. Оппозиция – парадигма прошлых времен. Музыканты всегда пытались все примирить, но послевоенное время диктовало совершенно иные условия. Поэтому, кстати, в постколониальной теории литературы появляются понятия гибридности и амбивалентности. Это ближе к истине. Нет жестких оппозиций. Нет привычных схем. Если изображена ярках сцена на картинке – она не связана совсем с этическими нормами. Это форма воздействия. Искусство должно ранить – вот лозунг послевоенного времени. Поэтому меняются и механизмы восприятия.

А текст?

Любой текст претерпевает ре-интерпретацию. Каждый раз при чтении текст высвечивает для читателя новые значения. Есть такие еще «зоны не-комфорта» в психоанализе. Эти «зоны не-комфорта» – слова и мотивы, которые задевают при чтении. Своеобразные «зеркала» психики, которые говорят, где находятся зоны травмирования у читающего. Так вот, если хоть какая-то идея, или слово, или логика не нравится, это часто не объективное знание, а субъективное. Можно задуматься – почему не нравится.

А правильный подход – стараться во всем видеть хорошее, в любой ситуации, в любом тексте. Отстраняться от него. Проживать книги можно и нужно иногда, но не до степени потери сознания. Отстранение позволяет оценить ситуацию более здраво, сделать выводы в отношении будущего.

Волны бьются

– Конечно, я очень переживаю. – Фиолетта сидела на своем обычном месте на балконе и смотрела на море, которое не то, что плескалось, а даже совсем и не двигалось, настолько гладь была спокойна и тепла. В воздухе не просто не чувствовалась осень, в воздухе парил какой-то невероятный зной, от воспоминаний, историй, и того красно-желтого света, который поднимался над морем.

– О чем? – люминесцирующий экран весь напрягся, и показал огромные буквы, написанные розово-серым цветом, наискосок.

Фиолетта запнулась, не могла и слова сказать. А что можно было говорить? Перед отлетом она все сообщения удалила, фотографии стерла, рассердилась на всех и на вся, и потом от этого самого вообще взяла да и разрыдалась, а потом все плакала, плакала, весь перелет, один-второй-третий, пока, наконец, не села на паром, который привез ее на искомый остров, с запахами кедра, моря, соли, фруктовых деревьев и первобытных сообществ.

Плакала она почему-то по красивому юноше, плакала по его юношеской чистоте, странной невинности, от которой давно отвыкла, как ей казалось. Плакала, расстраивалась, что обидела его, ужасалась, что он мог о ней подумать. Потом вдруг поняла, что совершенно, вот, точно знает, что он ее совсем не любит, ни капельки. От этого она расстроилась еще больше, и все плакала, плакала, не могла остановиться.

В Турции все было прекрасно, таможню она прошла быстро. Турки, как обычно, продавали все, что только могли, повсюду были видны лавки, и пряные вкуснятины. Она залихватски стала выбирать кофе, а потом пошла в магазин духов, и натурально вылила на себя штук десять различных флаконов, опрокинув их, один за одним, себе на платье. Запах стоял какой-то совершенно по-восточному обворожительный. Она все прыскала эти духи на себя и прыскала, а потом перешла в мужской отдел Chanel и снова прыскала на себя уже мужские духи, как будто бы хотела вобрать в себя все запахи Вселенной.

Объявили рейс, и она шла по этому огромному турецкому аэропорту, таща за собой чемодан, и все расстраиваясь, расстраиваясь еще больше от этого юноши, который ей так понравился, и от того, что он ей совершенно точно крутил голову, не понимая, что она как-то попалась на его эти выверты, внимания, смены настроения, и такую обворожительную физиономию.

«Сдался ты мне, сдался! Ни фига не сдался!» – повторяла она про себя, понимая, что не просто злится на него, а просто негодует, что есть мочи. От напряжения, она почувствовала, что снова слезы наворачиваются на глаза. Она что изо всех сил завопила на проходящего мимо парня, заорала, как резанная, обзывая его последними словами, и вся, сотрясаясь от негодования.

Сложность была в том, что она, Фиолетта, уже была страстно влюблена, в совершенно юном и далеком возрасте, и сейчас удивлялась на то, это ее чувство, словно возвращалось. От этого ей было и смешно, и грустно, а самое важное – дико обидно все-все, что Юрочка упорно ей рассказывал, навязывал, не спрашивая, заинтересована ли она вообще таким общением.

Юрочка в основном общался с интеллектуалами, писателями, прозаиками, которых она терпеть не могла. За их неинтересную, полную интриг и нечистоплотности, жизнь, за их влюбленности, романы, придумывания, и совершенно несерьезное отношение друг к другу и к другим. Ей все время хотелось сказать Юрочке: «Ой, Юрочка! Давайте мы поедем с Вами куда-нибудь, просто поболтаем вместе! Зачем мне ваши писатели, ваши победы, ваши эти идеи, или политика? Меня это не то, что не интересует – мне это скучно, до смерти!»

Так говорила сама себе Фиоллета, пока, наконец, не вышла в Афинах, где жара была совершенно адская, и просто парило так, как ей не снилось, всю ее долгую жизнь. Там же она познакомилась со странной женщиной, с внуком, которая стояла с ней вместе в очередь на автобус, терпеливо объясняя какой-то американке, что она молода всегда, как Скарлетт ОХара, и совершенно не собирается плюхаться в компании с инвалидами, а собирается шикарно отдохнуть и провести роскошное время на море.

Позвонили с работы. Фиолетта долго прислушивалась к последним новостям, о том, что ее лучшая подруга ее хотела сдвинуть с работы, о том, что лучший друг говорил о ней какие-то небылицы, о том, что ее счет был вскрыт, а финансы переданы кому-то еще, в общем обо всем, о чем она совершенно не хотела слышать.

На автобусе она ехала с молодым парнем из Пакистана. Парень был настолько приветлив, что она даже не поверила, с грустью ощутив, что узнавала в этой приветливости что-то сродни другой цивилизации. «Так странно, и это при том, что Пакистан был частью Индии, которую колонизировали, там погиб миллион людей в 1947 году, страна была под гнетом Великобритании, и теперь, оказывается, что этот самый парень, такой простой, во всем, что он делает, такой обходительный, воспитанный, милый, хоть и живет в беднейшей пакистанской деревне, и именно вот с этим вот молодым парнем, который так естественно и дружественно трогал ее за руку, было то самое понимание, о котором она так долго мечтала».

Встретили ее не просто дружелюбно. Как родную. Фиолетта, в этом маленьком критском городке, ощущала, как с нее спадала какая-то шелуха, спадало все то наносное, что так давно мучило ее, все становилось просто и понятно, как будто бы шум волн уносил куда-то в никуда все печали и страдания прошлого.

Она вышла на набережную, и шла – шла вдоль берега, глядя на красное солнце, наслаждаясь, как оно садится в воду, догорая зеленым огоньком, как ей мечталось когда-то во сне, где она видела синие мечети, горящие над водой, странные лики потустороннего, блики солнца на воде, и невероятных чудовищ где-то на дне моря или океана.

На Крите она познакомилась с Иваном Горным, который был особым человеком в ее жизни. Совершенно русский, но на одну четверть англичанин и француз, немного японец, Иван Горный в какой-то момент произвел на нее невероятное впечатление. Своими ухаживаниями, отношением, ревностью и тем чувством «своего и родного», которое так трогало ее в нем, так удивляло, и даже не давало покоя. Иван был непростым человеком, характерным, иногда тяжелым в общении, но все же что-то всегда подсказывало ей, что она нужна Ивану, что она может как-то помочь в его непростой жизни, которая заключалась в постоянных переездах, отъездах, работе, и нескончаемом движении, которое чувствовалось во всем его теле, и особенно в голове.

Сидя вечером и глядя на море, со своего балкона, она вспоминала каждый момент жизни, думая о том, как много и хорошо она общалась, скольких людей повидала, и как замечательна жизнь, которая последнее время была очень непроста.

«Пусть Юрочка все-таки напишет», – мелькнуло у нее в голове, словно шальная мысль, которую она все время отгоняла, тайно проникла в ее мозг, наперекор всем и вся, и поселилась там назойливой мухой.

Юрочка не звонил, а потом она снова открыла компьютер, и убедилась, что он написал ей десять сообщений, и что та тень, которая между ними пробежала, куда-то исчезла, иссякла…

Фиолетта снова вспоминала Англию. Англия казалось теперь чем-то далеким, злым, даже зловещим. Вся часть жизни, которая была связана с Англией, куда-то испарилась и исчезла, оставив лишь тени долгих лет примирения с этой странной полу-японской страной.