Нина Саммер – Остров четырех стихий. Барбара (страница 5)

Я подумала о том, как глупо – не уметь плавать, когда вокруг такая вода. Океан казался живым существом – большим и добрым. И я вдруг почувствовала, как сильно мне хочется войти в него. Раствориться.

Я прилегла на подушки, завернулась в плед. Ткани балдахина трепетали, ветер щекотал щёки. Где-то внутри ещё жила обида. Но поверх неё уже поднималась тишина – не пустота, а мягкое, медленное затухание всех чувств. Нежное, как вечер.

И я не заметила, как заснула – прямо здесь, на платформе над водой, с лицом, обращённым к небу, которое теперь начинало петь звёздами.

Глава 5: Маленький театр.

В ту ночь мне впервые приснился странный, будто живой сон. Я не была собой – становилась то водой, то рыбой, то самой тенью под водой. Плыла, неслась, растворялась. Океан был не пугающим, а родным. Он не уносил, а принимал. Обволакивал меня, качал, как колыбель.

Потом из темноты появилась старуха – кожа сморщенная, как кора у старого дерева, глаза – как глубокие воронки, в которых отражалось небо. Она обняла меня – крепко, почти душа в душу – и прошептала:

– Добро пожаловать домой. Ты вернулась.

Я проснулась от криков чаек. Океан шумел рядом, лёгкий бриз трепал балдахин. Я села, укуталась в плед и посмотрела на горизонт. Покой. Удивительное чувство покоя. А ещё – странная грусть. Как будто что-то важное мне уже было сказано, но я не успела это понять.

В голове возник вопрос: искал ли меня Илайдж?

Я вернулась в домик. Он всё ещё спал, развалившись на всю кровать. Я ткнула его подушкой. Он застонал, открыл один глаз.

– Доброе утро, – сказала я.

Он пробурчал что-то нечленораздельное, но всё же сел, почесав затылок.

Я позвонила Стейси. Она ответила почти сразу:

– Доброе утро, спящие красавцы. Через сорок минут катер будет у вашего острова. Готовьтесь! Сегодня – день дела.

– Что в программе? – зевнула я.

– Еда, встреча с мэром и… посмотрим место, которое администрация предлагает для театра. Может, оно тебе понравится.

Катер доставил нас на главный остров. Воздух был густ от ароматов: жареных бананов, копчёной рыбы, пряностей. Мы пошли в местную закусочную – деревянную постройку с яркими флагами, столиками на улице и ни одним свободным местом. Нам, впрочем, выделили отдельный стол – под тентом из пальмовых листьев.

Местная еда оказалась потрясающей. Обжаренные кусочки рыбы, свежие фрукты, хлеб из маниоки. Всё просто, но невероятно вкусно.

Рядом, у обочины, я заметила мемориал – каменную плиту с именами. В центре – выгравированная надпись: "В память о тех, кого забрали стихии." Стейси подошла ближе, провела пальцами по буквам. Я вгляделась – и среди имён увидела одно, от которого у меня сжалось сердце:

Амадео Фернандес. Муж Роуз. Он тоже был там.

Я ничего не сказала. Просто постояла рядом. Мы помолчали. Максим тоже подошёл и обнял Стейси. Мы вместе разделили этот момент скорби. Только ветер шумел в листве, и звуки закусочной казались далёкими.

Позже мы направились смотреть то самое место для театра. Нам показали площадку чуть выше уровня океана, на холме, утопающем в зелени. С площадки открывался потрясающий вид на бухту. Здесь всё дышало историей и вдохновением: древние деревья – будто гигантские декорации, плоские камни, на которых так хотелось присесть, обсуждая идеи.

– Ну как тебе? – спросил мэр острова, пожилой мужчина с яркими глазами.

– Это… потрясающе, – выдохнула я. – Здесь просто слышится музыка.

– Так покажи, – предложила Стейси. – Пусть Илайдж споёт. Пусть это место услышит.

– Не сейчас, – замялся он, глядя в землю.

– Спой. Прошу, – сказала я тихо, но уверенно. Все поддержали меня. Его эго было уважено.

Он сделал вдох, закрыл глаза и… запел главную партию Грея из моей постановки. Мы несколько раз репетировали её вместе ещё дома:

Где живёт Рождество —

Не в гирлянде, не в снеге.

Где спасён хоть один,

Где прощают других.

Где ребёнок уснёт —

Не в страхе, а в вере,

Что любовь – не подарок,

А свет в темноте…

Мы все зааплодировали – я, Стейси, Максим, мэр и его жена. Даже пара прохожих остановилась и послушала.

– А можно я тоже буду в театре? – вдруг спросил мальчик лет шести-семи, выбежавший из-за спины мэра. – Я могу говорить громко! И прыгать! Я выучу любое слово, честно!

Я улыбнулась и присела к нему:

– Конечно, будешь. Я даже придумаю для тебя особенную роль. Только твою.

– Правда? – его глаза сияли.

Мэр переглянулся с женой. Оба казались немного растерянными.

– Я не уверена, что это хорошая идея, – тихо сказала женщина. – Всё-таки это не наша традиционная церемония…

– Но я хочу! – воскликнул мальчик. – Я готов репетировать прямо сейчас!

Мэр вздохнул, посмотрел на нас, потом на сына:

– Ладно. Пусть попробует. Это просто театр, в конце концов.

– Да! – Он подпрыгнул от счастья.

Мэр достал из папки аккуратно сверстанные листовки и передал их нам:

– Мы всё распечатали. Тут указано, что прослушивания сегодня вечером. Надеемся, будет много желающих. Удачи вам!

Мы с Илайджем и Стейси пошли по улицам острова, заглядывая в лавки, кафе, мастерские. Листовки оставляли на стойках баров, на дверях, рядом с меню. Я наблюдала за лицами, когда рассказывала о проекте: у кого-то появлялась осторожная улыбка, кто-то сразу начинал задавать вопросы, кто-то просто отмахивался.

Я уже мысленно распределяла роли. Вот та женщина в длинной белой рубашке – в голосе её что-то ранимое, тонкое. Может, Мэрша? Или, наоборот, Эмми – если в ней больше света, чем боли. А вон тот высокий парень с гитарой за спиной – возможно, в нём есть что-то от Арно.

Полдень прошёл в этом вдохновлённом полутрансе – я будто уже видела сцены на холме, слышала реплики, представляла, как вспыхнет свет под финальную песню. Всё дышало началом.

К закату мы с Илайджем пришли на площадку, где должно было пройти прослушивание. Мы расставили фонари, проверили колонку, включили лёгкую инструментальную музыку с оттенком волшебства. Я перебрала записи, повторила про себя вступительную речь. Илайдж сидел на камне, уткнувшись в телефон, молчаливый и отстранённый.

– А если никто не придёт? – прошептала я, чувствуя, как в животе начинает клубиться волнение.

– Может и такое быть, – ответил он, не поднимая головы.

Я мучительно ждала.

И всё же люди начали приходить…

Сначала – пара девушек в ярких платьях. Потом – подросток с наушниками и блокнотом, местный парень с гитарой, пожилая женщина, представившаяся учительницей музыки. Подходили поодиночке и парами: туристы, жители, случайные прохожие. К моменту, когда солнце скрылось за линией горизонта, нас собралось около пятнадцати человек. Все очень разные. И все – живые.

Я вышла вперёд.

– Добрый вечер! – начала я. Голос дрогнул, но я удержалась. – Меня зовут Барбара, и я – режиссёр проекта, который мы готовим специально к празднику Рождества. В этом году мы хотим рассказать историю о потере и надежде. О городе, где было запрещено Рождество, о женщине, потерявшей голос, и о страннике, который однажды вернулся, чтобы напомнить: чудо – это не сказка. Это – выбор.

Я сделала паузу и посмотрела в глаза тем, кто стоял передо мной.

– Спектакль называется «Где живёт Рождество». Это история о голосе, который можно вернуть. О мелодии, которую нельзя убить. О том, что Рождество – это не дата, а состояние сердца.

Я вдохнула глубже.

– Нам нужны исполнители: актёры, певцы, рассказчики. Но главное – ваше желание. Вы не обязаны быть профессионалами. Если у вас есть голос – мы его услышим. Если у вас есть эмоция – мы найдём для неё сцену. Всё, что нужно, – быть честными, открытыми, искренними.

Я замолчала. Ветер шевельнул листовки у моих ног. Где-то вдалеке послышался плеск воды.