Нина Резун – Когда я встречу тебя вновь. Книга 1: Любить нельзя забыть (страница 74)
– А что стало с парнем?
– С Лехой? Слава богу, все обошлось. Через две недели мы снова пошли в поход.
Шандор тихо усмехнулся.
Все рассказанное было правдой, но почему-то в устах Юли звучало, как преувеличение. Я никогда не относилась к этим случаям как проявлению героизма, но сейчас эти истории прозвучали, как некое восхваление моему милосердию. Могло ли мне так показаться, потому что ее слушателем был Шандор? Смущали бы меня эти рассказы, будь на его месте кто-то другой – Денис, например? Что она задумала? Что за неуместные дифирамбы? Неужели она все-таки решила вести свою игру и «заставить» Слободу полюбить меня? Не дай Боже, чтобы он догадался о ее намерениях.
– Не все поступки в моей жизни заслуживают восхищения, Юля. Есть и вызывающие порицание.
– Ты наступила на ногу партнеру по танцу?
– Ха-ха, очень смешно. Таких случаев масса, но вот вспомнила один. Это произошло до знакомства с тобой, – сказала я, взглянув на Юлю. – Мне особенно за него стыдно, потому что он остался непрощенным.
– Сейчас она скажет, что утопила котенка, и мое сердце разорвется на кусочки, – разыгрывая трагедию, сказала подруга.
– О, нет, все не настолько жестоко, но я была осуждена отцом за свой поступок, а вернее за слова, и поэтому мое поведение выглядело чрезвычайно скверно. Отец редко ругал меня в детстве, и это один из тех случаев. Потому я и запомнила его на долгие годы, хоть и не во всех деталях.
Шандор с любопытством посмотрел на меня, на его губах застыла загадочная полуулыбка.
– Что же ты натворила? – спросил он.
– Я назвала одного мальчика дураком.
Юля прыснула со смеху.
– Лиза, ну ты шутница. Кто из нас не называл так другого в детстве? Мне кажется, с моих уст постоянно слетало это слово. Я называла так любого мальчишку, который мне не нравился. Или наоборот… очень и очень нравился.
– Согласна. Но тот случай был особенным. Мальчик не заслужил такого обращения к себе. Его вина лишь в том, что он был значительно выше меня ростом, вероятно старше на год или два, и не умел читать и считать. Мне тогда было семь лет, я собиралась идти в первый класс, и всем и каждому хвасталась своими способностями. И любой, кто был глупее меня, выглядел дураком. Тот мальчик сильно обозлился на меня за такие слова, мне кажется, что не будь мы разделены забором, он мог бы меня ударить. Я видела, как он сжимал кулаки. Наверное, мне бы хорошо досталось, потому что я была совсем мелкая рядом с ним. Когда я рассказала отцу об этом мальчике и о его неграмотности, а делала я это выпятив грудь, в надежде, что отец похвалит меня, скажет, какая я у него умная и смышленая, но вместо поощрения получила строгий выговор. Он так меня пристыдил, что я глаза боялась поднять. Мне показалось, что я совершила самый гнусный поступок в жизни, и папа никогда больше не будет любить меня так, как любил раньше. Я рассчитывала, что на следующий день встречу того мальчика снова и извинюсь перед ним, надеялась, что он меня простит, потому что на самом деле он был добрым, и даже исполнил мою просьбу, но, к сожалению, я его больше никогда не видела.
Я посмотрела в глаза Шандору. Он тихо смеялся.
– Тебе смешно? – удивилась я. – А вот мне нет. С этим грузом вины я живу -сколько уже? – четырнадцать лет. Помнишь, ты говорил, что кто-то что-то тебе когда-то сказал, и это перевернуло всю твою жизнь? Я уже не помню точной формулировки. А вдруг эти слова тоже перевернули жизнь того мальчика, и он навсегда укоренился в мысли, что он глуп и никчемен, стал вором или наркоманом?
– И, конечно, – смеясь, сказала Юля, – он четырнадцать лет живет жаждой мести и ищет ту дерзкую девчонку, чтобы показать ей свое превосходство над ней, пусть не в умственном плане, но в физическом, и помышляет хорошенько тебя отшлепать.
Шандор посмеивался вместе с Юлей, и оказалось очень сложно не поддаться общему настрою, поэтому я тоже рассмеялась.
– Как вы могли из такой трогательной истории превратить все в фарс? Мне действительно было стыдно, и я больше никогда и никого не называла дураком.
– Прости, не хотел тебя задеть своим смехом. На самом деле даже эта история не принижает твои достоинства, а наоборот, восхваляет их. Ведь ты осознала, как некрасиво поступила и собиралась покаяться перед тем мальчиком. Я думаю, где бы он сейчас не был, все у него сложилось замечательно. Потому что я склонен верить, твои слова дали ему толчок что-то изменить в себе и стать лучше. Чтобы никто и никогда больше его не назвал этим ужасным словом.
– Да ты оптимист.
Мы обменялись с Шандором проникновенным взглядом, от которого по моему телу прошла легкая дрожь, и снова устремили взор вперед.
– А ты помнишь…. – начала Юля, но я ее прервала:
– Мы пришли. Вот дом Лены.
Это было сказано прежде всего для Шандора. Мы вошли в панельную пятиэтажку и поднялись на третий этаж. Стены по всей лестничной клетке были исписаны нецензурными словами и изрисованы неприличными рисунками, окна в пролетах разбиты, перила местами покорежены, но на лестничных маршах не было ни соринки, и хотя бы это радовало глаз.
На третьем этаже, как, впрочем, и на двух предыдущих, было четыре квартиры, нужная нам в правом углу. Я нажала на звонок. Из-за выкрашенной синей металлической двери донеслась легкая трель, но иных звуков мы не услышали.
– Неужели снова никого нет?
– А что ты хотела? Мать у Лены вообще редко дома бывает. Все старается для своей Леночки. Да и Лена на домоседку не похожа.
Я приложила ухо к двери. У меня возникло подозрение, что нам могут не открывать, но при этом находиться дома. Как это было несколько месяцев назад с Шандором.
Шандор снова нажал на звонок. Тишина в квартире сохранялась. Или мне так казалось. Я убрала ухо от двери.
– Кажется, действительно никого нет. Где же она?
– Давай попробуем уточнить у соседей.
Шандор повернулся к двери напротив и нажал на звонок. Он прозвучал довольно резко и громко. Но нам никто не открыл. Тогда мы позвонили в двери слева от лестницы. Через несколько секунд мы услышали из-за двери детский голос:
– Кто?
– Здравствуй, – сказала я. – Мы ищем твою соседку из 22 квартиры. Ее зовут Лена. Ты не знаешь, где она может быть?
– Нет. Я ее не видела.
– А из взрослых кто-нибудь есть дома?
Девочка молчала, и я поняла, что должно быть вызвала волнение своим вопросом. Если бы меня в детстве о таком спросили, я бы напугалась и сказала, что мама дома, но спит. Даже если бы была одна.
– Я не прошу тебя открыть дверь, я просто хотела узнать у кого-то из взрослых, не видели ли они Лену в эти дни.
– Нет, не видели.
И мы услышали, как хлопнула дверь. Видимо, вторая, внутри квартиры.
– Звоним в двадцать третью? – спросила Юля, стоя около звонка.
Но прежде чем мы это сделали, дверь приоткрылась, и я услышала пожилой голос. Я подошла к Юле и заглянула в щель. Дверь была открыта на цепочку, и оттуда на меня смотрела невысокая старушка лет семидесяти или старше с седыми волосами, собранными в пучок на макушке, и с очками в пластмассовой темной оправе на кончике носа.
– Что вы шумите? Кто вам нужен?
– Мы подруги вашей соседки Лены, – сказала я (о Шандоре решила промолчать, потому что женщина его все равно не видела), – мы ее ищем. Вы не знаете, где она может быть? Она пропала на несколько дней, и мы волнуемся.
Дверь закрылась. Мы с Юлей недоуменно переглянулись. Она потянулась к звонку, но вдруг мы услышали бряцание по металлу, и дверь снова открылась. Женщина сняла цепочку.
– Заходите, девоньки.
Я бросила через плечо взгляд на Шандора.
– Я подожду вас здесь, – тихо сказал он.
Мы с Юлей вошли. Чистая и аккуратная прихожая, в которую мы попали, освещалась яркой «лампочкой Ильича», которая свисала с потолка на толстом проводе. На стенах светлые обои в цветочек, справа дверь в санузел, слева крючки под одежду. Под ними металлическая подставка под обувь, на которой стояло несколько пар обуви. На вид они все принадлежали старушке.
– Здравствуйте, – вспомнила я о правилах приличия. – Вы извините, что мы вас беспокоим. Но Лена не дает о себе знать…
– Да, я поняла. Увезла вашу Лену скорая. Еще… Господи, помоги, что же это за день был? Я тогда смотрела вечерние новости… Сын ко мне приходил. Значит, выходной у него был. Ах, точно. Во вторник. Девочка шум подняла, кричала, вот я и услышала ее. Стены-то совсем тонкие.
– Вы знаете, что случилось? – встревожилась я.
– Я тогда в подъезд-то выглянула. Смотрю, несут ее на носилках, она за живот хватается, плачет, от боли корчится. Мать ее, Валька, рядом бледня-бледней. Я спрашиваю, что случилось-то. А она только рукой махнула, и зло так буркнула: «Все-то вам баба Маня знать надо». И все, больше я их не видела. И вы, значит, не знаете, что с девкой-то? Но жива поди, раз похорон не было.
Меня передернуло.
– А где у вас скорую можно вызвать? – спросила я.
– Да на углу есть автомат. Только он не всегда работает. И у Мишки из двадцать первой квартиры.
Это была та самая квартира, где нам не ответили. Значит, от тех соседей мы сейчас ничего не узнаем.