Нина Пономарёва – Марийкины рассветы. Повести. Дилогия (страница 5)

Пёнька и Князь

Раз в неделю Марийка и Павлик были артистами. Они выступали в госпитале, где работала диетсестрой Марийкина мама Поля. Там она была Пелагея Ивановна.

Утянутая в тонкой талии белым халатом, она казалась совсем юной и какой-то прозрачной. Встречала она ребят всегда одинаково, приговаривая:

– Проходите, проходите, мы вас давно ждём!

Даже в этих обычных словах Павлик почему-то чувствовал, что мама Поля действительно закончила Институт благородных девиц. Когда он видел маму Полю, он всегда думал:

– Да, мама Поля – точно, без всякого сомнения, – благородная девица.

Осеннее утро было довольно свежим. Павлик замер, ловя солнечные лучи лицом и наслаждаясь ими, словно солнечные зайчики, они каким-то невообразимым образом становились точечно жгучими.

Стоило чуть повернуть лицо, и его обдавало прохладой. Артисты в сумках мирно спали, привыкнув за это непростое время решительно ко всему. Павлик не ставил сумки на землю, так как на весу было теплее. В сумке были Пенька и Князь.

Пёнька – добрейшей души, небольшого роста дворовый пёс. Он не только окрасом, мордой, но и нравом был похож на лису. Он любил вся и всех, весь мир и, конечно, главным для него в этом мире был Павлик. Именно Павлик вытащил его корягой из Волги, куда его предусмотрительно поместили сразу после рождения. Правда, вместо благодарности Пёнька иногда, как истинный лис, хитрил. Но это только изредка, иногда.

Князя, серого пушистого кота – аристократа, как и положено, – ленивого и высокомерного, Павлик нашёл в таком же состоянии, почти там же. Но Князь, в отличие от Пеньки, решительным образом не собирался об этом помнить и вёл себя как настоящий Барин, никого не жалея, не желая благодарить ни за что и никогда. Такая уж у него была кошачья натура. Павлик всё равно любил Князя. Что делать – у каждого свой характер.

Кот не просил никогда кушать, потому что знал, что за него это сделает Пёнька. Более того, всегда отдаст ему лучшее. Сейчас он тоже не просил кушать, потому что бесполезное это занятие. Кушать было нечего всем.

После выступлений Пёньку и Князя кормили всегда и в обязательном порядке. Чем же накормят сегодня? В прошлый раз все уплетали борщ. Он дымился, благоухал, был просто великолепен. У Павлика от голода заломило всё внутри. Лучше бы не вспоминал.

Появилась Марийка. В госпиталь она являлась всегда нарядная: густые, волнистые, тёмные волосы прибраны заколкой. Белые туфельки, белые чулки, белое платье превращали её в настоящую артистку. Павлик не наряжался, просто надевал всё чистое – в люди всё же.

На проходной старший солдат – инвалид открыл шлагбаум, приветливо пригласил:

– А, артисты пришли, проходите, проходите, вас ждут.

Маленьких артистов здесь все знали и любили. Мама Поля подхватила ребят:

– Проходите, проходите, мы вас давно ждём! Добрая мама Поля обнимала сразу всех гостей.

И вот уже звучит, казалось бы, на весь госпиталь, божественный Марийкин голос, то тоненький и детский, то глубокий и взрослый. Она поёт о взрослой, настоящей любви, о верности, преданности, доме. Марийкин голос и аплодисменты – они разделялись паузами. Это Марийка подходила и каждому раненому говорила:

– Ты – поправишься! Всё заживёт.

Тем, кто был без сознания, она тоже говорила свои спасительные, добрые слова, но и ещё гладила по руке. Она была свято уверена, что её слышат и понимают, даже без сознания.

Павлик читал стихи собственного сочинения и показывал чудеса дрессировки. Стихи глубоко трогали раненых и часто Павлика спрашивали:

– Неужели сам написал? Ну, ты даёшь! Молодец! Ты просто настоящий поэт!

Особую радость всем доставлял Пёнька, когда по команде Павлика он притворялся мёртвым, раскинув лапы в разные стороны и запрокинув голову. Так живописно он показывал, что ждёт немецкую сволочь. Пёнька поднимал передние лапы вверх, зажмуривался и скулил – так фашисты будут сдаваться по всем фронтам. Потом маленький Пёнька безропотно возил на спине здорового Князя, который передней лапой погонял его. Ещё несколько несложных трюков приводили всех раненых в восторг и умиление.

Благодарные зрители одаривали артистов, чем могли: Марийке и Павлу даже перепадало иногда по кусочку колотого сахара, а Пёньке Князю – по горбушке хлеба. Всё съедалось молниеносно, по законам военного времени – так пояснял Павлик.

Главное, конечно, борщ. Его запах Павлик отличал из тысячи. И вот – четыре миски артистам: две на столе, две под столом. Ели молча и деловито, не отвлекаясь.

Казалось, сил теперь идти домой – просто не собрать, разморило. Павлик и Марийка раскраснелись. Князь и Пёнька скромно спали под столом, довольные своей участью. Громко сказано: раскраснелись. Это Павлик весь пылал румянцем, а вот у Марийки только заалели скулы, да губы стали чуть ярче, а в остальном – по-прежнему: лицо её было мраморно-белое, красивое, самое родное во всём мире и во всей Астрахани, в крайнем случае, – для Павлика.

– Ну, что же, артисты, собирайтесь домой, только Будьте осторожны. Павличек, посмотри, пожалуйста, за Марийкой, – проговорила мама Поля.

– Это обозначало, что праздник закончился, а уходить не хочется.

– Может быть, что-нибудь помочь? – робко спросил Павлик.

– Неужели нет? – громко, не дожидаясь реакции Пелагеи Ивановны заявляла всегда сестра – хозяйка, – марш бинты стирать!

Артисты были согласны и на другую работу, если ещё раз покормят. Марийка в прошлый раз сразу упала в обморок, когда увидела целую кучу бинтов в крови, поэтому в этот раз ребятам доверили только развешивать их.

– Не смотри туда, – предусмотрительно предупредил Павел Марийку. Ну, как же, не смотреть, если нельзя. Это понесли санитары человека, накрытого с головой простынью. Беспомощно и безжизненно висела рука. Её бы Марийка узнала бы из сотен рук: час назад она дала ей кусочек сахара.

Марийка не плакала, но и не разговаривала. Молча дошли домой. Марийка уже не была похожа на артистку – это был нахохленный, сгорбленный, несчастной воробей.

– Пёнька, слушжи,– скомандовал Павлик

Пёнька так старался, что Марийка оттаяла и улыбнулась.

Князь почувствовал себя вне коллектива, отошёл в сторону и наблюдал за всеми отчуждённо и отстранённо, очевидно думая:

– Ну и хочется им кривляться? Если хочется, – пожалуйста, а я нисколько не собираюсь.

На пароходе

Долго собираться не пришлось, потому что билет на пароход, который увозил из голодной, разбомблённой Астрахани на Урал в эвакуацию детей, достали внезапно. Мама Поля собирала Марийку к двум своим сёстрам, Марфе и Олимпиаде, на Урал, плохо понимая, как будет жить без доченьки.

– Как ты там без меня? – эту фразу она повторяла беспрестанно, потому что ни о чём другом думать просто не могла.

Сборы были недолгими ещё и потому, что собирать-то, по сути дела было почти нечего: все вещи и мамы Поли и Марийки давно поменяли на рынке на продукты. За стакан муки последний раз отдали Марийкино зимнее пальто, которое купил в универмаге папа Костя ещё в далёкой, мирной жизни. Марийка так полюбила это пальто, что целый вечер бегала в нём по дому – очень уж понравилось. Правда, поносить – не пришлось.

Ранним утром провожал Марийку на пароход Павлик вместе с Пёнькой. А Князь посчитал, что проводы – дело необязательное. Маму Полю с работы не отпустили: по законам военного времени, госпиталь – режимный объект.

Марийка не хотела уезжать, и, вместе с тем, она понимала, что учиться всё-таки надо, что от недоедания уже опухают ноги, а сил нет совсем, что на месте их дома и вместо дома, в любой момент может оказаться огромная яма. И тогда не будет ничего вообще.

Она знала также, правда со слов мамы Поли, что Уральские тёти, мамины сёстры, очень хорошие и любят, и ждут Марийку, но всё равно очень не хотелось уезжать. Марийка любила маму, Павлика, всё, к чему привыкла и приросла душой в родной Астрахани. Марийка верила, что тёти непременно окажутся хорошими, но маму и Павлика заменить никто не мог.

Павлик понимал, что Марийка не хочет уезжать, да и самому ему жгуче хотелось, чтобы она осталась. Сначала он и сам не знал толком, почему ему так хочется, чтобы эта худая, темноволосая, соседская девочка была рядом. Сначала Павлик думал, что просто привык. Ну, а что, действительно, сколько лет всё время рядом, вместе.

А вот именно сегодня ночью, накануне отъезда Марийки, он, наконец-то понял, что он просто любит эту хрупкую, с тонкими ногами, длинными ступнями, бледную, кудрявую и несуразную девочку. Он понял, что он любит в ней всё: и её беззащитность, и её молчаливость, и её доверчивость, и её доброту, щедрость, заботливость, умение сочувствовать и сопереживать и, особенно, какую-то внутреннюю чистоту. В эвакуации ей будет сытно и безопасно, там ей будет лучше, а это главное. Так уговаривал себя Павлик.

– Конечно, пусть едет! – решил наконец Павлик и только после этого уснул.

Ему казалось, что утро настало сразу после того, как он прикоснулся головой к подушке. Размышлять было некогда, надо было бежать к Марийке. Она его ждёт, волнуется, наверняка переживает обо всём.

–Марийка, – сказал Павлик, – немцы рвутся к Волге. Наш город им непременно надо захватить. Вот сволочи, навязались! Если, не дай-то Бог, город займут, то тебя убьют первую, расстреляют сразу, даже не спросят, как твоя фамилия и как тебя зовут. И так всем всё ясно: они убивают еврейских детей в первую очередь. А ты на вид типичный еврейский ребёнок. Так что – езжай. О маме не беспокойся, я за ней присмотрю. Когда сядешь на пароход, проплывёшь немного и тебе станет грустно, то прочитай вот это. Он подал Марийке свёрнутый конвертиком лист бумаги. Марийка сунула его в карман и сказала послушно: