Нина Пономарёва – Марийкины рассветы. Повести. Дилогия (страница 6)
– Ладно, хорошо, прочитаю.
Она привыкла слушаться Павлика, потому что он лучше знает. Заплакать ей не дал Пёнька: он встал на задние лапы и уморительно стал служить. Невольно ребята рассмеялись.
Трап оказался не где-нибудь, а прямо у Марийкиных ног. Серьёзный, пожилой матрос взял Марийку за руку и деловито сказал:
– Проходи, проходи, девочка, не создавай очередь, видишь, сколько народу много!
– Я не могу, там мой брат, – вдруг очнулась от оцепенения Марийка, – там мой брат Павлик!
– Верю, верю, родная моя, успокойся! Иди себе, иди, сейчас всем трудно, всем нелегко. Кругом одно горе и расставание, на то и – война. Война она и есть война.
Марийка покорно пошла по трапу, оглядываясь на Павлика.
В этот самый момент Павлик понял, что они расстаются навсегда. Он почему-то почувствовал это всем своим существом. Всё его худое от недоедания и подросткового возраста тело билось и страдало. Сам Павлик внутренне удивлялся, как это он ещё жив и стоит на ногах. Павлик улыбался, чтобы не испугать Марийку своим отчаянием, а в горле уже стоял плач и крик, отчаянный и безнадежный.
– Ещё успею дома наплакаться, – подумал Павлик, сохраняя внешнее спокойствие и приличия. Он смотрел на удаляющееся судно до тех пор, пока оно не превратилось в маленькую точку. А из глаз потекли слёзы от напряжения.
– Теперь можно, – разрешил себе Павлик. – Теперь всё можно.
Как наступил вечер, Марийка не помнила. Она очнулась от того, что женщина, сидящая рядом, тормошила её, тревожно заглядывая ей в лицо:
– Девочка, ты живая? – без конца повторяла она одно и то же, легонько потряхивая Марийку за плечи.
– Нет! – ответила Марийка, – потому что у меня нет теперь ни мамы Поли, ни Павлика, ни дома, даже моих зениток теперь нет.
– Успокойся, тут ни у кого ничего теперь нет, а жить всё равно надо. Ты должна жить и дождаться всех, кто тебе дорог.
Жить и дождаться. Снова обнять папу Костю, маму Полю, Павлика, Пёньку и Князя. Эти слова застряли в сознании девочки. Теперь в душе Марийки существовали только они. Только эти слова – жить и дождаться. Да, именно так: жить и дождаться!
А женщине – соседке было не до Марийки – многодетная мама. В отличие от Марийки, её дети не впадали в ступор, а расползались в разные стороны со страшной силой и в прекрасном настроении. Она их постоянно собирала и водворяла на место. Все повторялось снова и снова. Дети были маленькие и ничего толком не понимали. Они и не знали, что такое война.
Марийка и многодетная мать с целой кучей ребятишек сидели на хорошем месте -прислонившись спинами к тёплой в трубе. От воды тянуло прохладой, да и ветерок уже был свежим. Так хоть спина была в тепле.
– Почему пароход не гудит? – подумала Марийка. – Вот молчун какой.
Только она так подумала, как раздался оглушительный гудок прямо надо головой. Привыкнув к зениткам, сиренам, взрывам, Марийка только вздрогнула, немного подпрыгнула от неожиданности и замерла. Соседские же дети, испуганные гудком, разлетелись вокруг, как пули.
– Как же их всё-таки много! – подумала Марийка, – а собирать надо, делать нечего – потеряются.
Когда все были собраны, и Марийка вновь, опираясь спиной о тёплую трубу, закрыла глаза и засунула для тепла руки в карманы, на самом дне самодельного, глубокого, как сумка, кармана нащупала послание Павлика. Тут она вспомнила, что надо раскрыть конверт и прочитать, когда будет грустно и плохо на душе.
– Сейчас мне плохо, очень плохо. Да, теперь мне грустно, очень грустно и даже больше, чем очень грустно. Более того, мне теперь грустно всегда, – безутешно думала Марийка. Она всё-таки развернула Павину бумажку: ну, конечно, – стихи. Марийка слабо улыбалась:
– Поэт ты мой, дорогой ты мой поэт.
Имя её знает ветер,
он зовёт её, шелестя листвой.
Разговаривает только при детях,
а иногда – со мной.
Имя её знает речка.
Она говорит мне о ней:
–Как велит тебе сердечко.
Медленно воду мою пей.
Огонь тоже её имя знает,
потрескивая и шипя,
обгорая дерево тает
оно произносит: “Маша”.
Я это имя тоже знаю.
Оно живёт в душе.
Сердцем, как облаком, таю
только вернись, Марийка, ко мне.
Крепко зажав в кулачок бумажку, засыпая, Марийка с удовольствием думала:
– Кажется Пава влюбился в меня. Надо же, а я раньше за ним этого не замечала. Вот Павлик чудак!
Всю ночь Марийка спала каким-то, как ни странно, счастливым, спокойным и добрым сном. Ей казалось, что всё время голос Павлика шептал ей тихонько, спокойно и по-доброму, ласково: Имя её знает ветер, только вернись ко мне…
Блины
Как добралась до Красногорска, Марийка почти не помнила, потому что спала и плакала всю дорогу или находилась в каком-то забытьи от голода.
Вполне очнулась она уже в доме тёти Марфы, той самой Уральской тётушки, родной сестры мамы Поли.
Несколько человек сидели рядком напротив Марийки и молча смотрели на неё, тихо и не часто переговариваясь:
– Маня похожа на Костю, просто вылитый отец.
– Да нет, что ты, на Польку. Разве не видишь? Вылитая мать!
– Кто эта Маня, которую все так обсуждают? Кто они все сами? – размышляла Марийка, но на всякий случай ничего не говорила, молчала.
Она бы ещё долго была в тумане, если бы не блины. Они стояли на столе прямо напротив Марийки: дымились, главное, – пахли. Ах, как они пахли! Пахли! Да так пахли, что можно было вполне потерять сознание и свалиться под стол.
– Маня, ешь, – пригласила тётушка Марфа, – ешь, дорогая! Вот тебе и чай, и сахар, и маслице.
Тётушка Марфа оказалась совсем не похожей на маму Полю, но всё-таки – такая родная и близкая. Добрая тётушка была такой уютной. Казалось, что Марийка знала её тысячу лет: большая, полная, широколицая, улыбчивая, голубоглазая.
Марийка неожиданно для себя встала, обняла её за шею и приникла к новой родной душе всем своим худеньким, невесомым тельцем:
– Ты меня не выгонишь?
– Я никому, никогда тебя не отдам, деточка моя дорогая, – тихо и от всего доброго сердца прошептала на ухо марийке Марфа.
– Ну, что вы трескался, балда неси скорее полотенце! Видишь дитя плачет! – прикрикнула на толстощёкого и румяного пацана тётушка. Полотенце надо было и ей, потому что и по её лицу в два ручья текли слёзы.
– А ну-ка идите-ка вы все по домам, – неожиданно властно распорядилась тётушка Марфа, обращаясь к своим гостям, сидевшим напротив Марийки. – Дитя с дороги ещё устало, совсем не в себе.
Дом быстро опустел. Марийка теперь только узнала, что правильно её называть Маня, и что блины можно кушать столько, сколько влезет. Причём каждый день. Ей в это во всё совсем не верилось до конца, но тем не менее – это было так.
Марийка с удовольствием отзывалась на имя Маня и не верила своему счастью. Когда Марийка доела пятый блин и уже присматривалась к шестому, тётя Марфа позвала её в спальню:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.