Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 94)

Во время беседы хозяин квартиры поднялся из-за стола, пригласил нас в спальню, в углу в зеркале был вмонтирован приемник, подойдя к нему, повернул ручку, показался зеленый огонек, стало слышно тихое потрескивание, затем стало слышно какие-то непонятные слова, повернув ручку еще раз, мы услышали свою, русскую речь: «Внимание. Внимание, говорит Москва! Наша радиостанция работает на волне, – тут на радостях я дальше прослушал слова диктора, – передает сводку Совинформбюро о победах на фронтах нашими соотечественниками».

У меня запершило в горле, на глазах появились слезы радости за наших русских солдат, одерживающих победу. Я не плакал, когда меня пытали в концлагере, а сейчас, когда услышал родную речь из нашей столицы, не выдержал, заплакал.

А диктор все продолжал говорить о боевых трофеях, захваченных в этой операции. Не успел диктор закончить передачу, как вошла хозяйка, что-то сказала Петеру. Тот быстро выключил приемник и спрятал снова в зеркало.

Оказывается хозяйка все это время, как мы слушали Москву, стояла на улице, наблюдала за домом. Петер извинился перед нами и сказал, что если узнает сигуранца (гестапо), что мы слушали «Голос Правды», то мне несдобровать «вторичного попадания в застенок, не имею никакого желания».

«А вам я тоже советую уходить и пробираться к своим…» Долгое время мы не встречались. Как я ни пытался встретиться с ними, их никого не смог встретить.

Как-то вечером я не успел поставить машину во двор, меня позвали в барак. Здесь я увидел жандармов из полевой жандармерии, все вещи, вся солома были перевернуты, видимо, был тщательный обыск. Мне приказали следовать с жандармами, не дав попрощаться с товарищами. В жандармерии сразу начался допрос, полилась брань, угрозы, но бить пока, видимо, не думали. Одно предлагали – откуда все узнавали сообщения о Советской Армии, которые передавали цивильным рабочим, кто передавал вам питание в деревне. Я сразу догадался, что это донес на меня Лесник, с которым последний раз я беседовал. Видя, что я молчу, шеф приказал спустить меня в подвал. Но на следующее утро меня вызывают снова к шефу, где я увидел своего управляющего. Оказывается, он упросил отпустить меня на несколько дней, так как сейчас с шоферами плохо, их сразу не найти, а дрова нужны. Меня отпустили, на этот раз я легко отделался от сигуранцы.

Вечером этого же дня мне посчастливилось встретить Петера и рассказать ему о случившемся. Он сразу же сказал: «Вам нужно уходить, и как можно скорее». Я было начал говорить, что на нас полосатые костюмы, нас моментально сцапают. На это я получил ответ: «Мы с товарищами что-нибудь придумаем». Со следующего дня он начал приносить передачи, мы их прятали во дворе. Как-то однажды нам была передана гражданская одежда. Оставаться для нас здесь было уже опасно, нас с Василием могли отправить, при том что со дня на день ожидался вместо меня гражданский шофер.

Ночью следующего дня мы тихо прошли на улицу, забрав продовольствие, тут же, сбросив полосатые костюмы, вышли на улицу и подались в лес и далее на восток, а через 4 месяца, пройдя 600 км, перешли линию фронта. Нам вручили советское оружие, для нас это было событием, или, как мы его назвали, вторым днем рождения. Благодаря этим хорошим товарищам сейчас я живу. В 1957 году меня восстановили в члены КПСС, которой я обязан всем, что у меня есть дорогого, чтобы оправдать это большое доверие после долгих мытарств и скитаний по концлагерям.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 4. Л. 82–88 об.

Я, Безуглов Илья Антонович, много слышу о фашистских лагерях смерти, это о Бухенвальде. Но хочу рассказать людям о небольших лагерях. Которые были на территории Германии, которые малоизвестны, но там тоже боролись с фашизмом. Пару слов о себе. После объявления войны с Германией 26 июня я был направлен в 224 отдельный зенитный дивизион в прожекторную роту корректировщиком. После того, когда наша часть вернулась из Ирана, мы стояли на охране г. Баку. 7 января 1942 г. по приказу тов. Сталина была сформирована в г. Баку бригада № 143, которая приняла бой с фашистами на Керченском участке фронта в направлении села Владиславка, в первый день боев немцы понесли большие потери. Как сообщило наше Совинформбюро, немцы за один день боев с бригадой 143 потеряли 60 танков, не говоря о мелких других потерях. Имелись потери и у нас. Мы заняли село Карпечь. В мае месяце немцам удалось разбить наши части, и мне удалось перебраться на плоту с товарищами в количестве 14 человек на косу через пролив, потом добраться до Темрюка (Кубань). В ст. Красноармейской меня направили в офицерское училище. Но по приказу командования нас отправили в Новороссийск. А из Новороссийска в 1942 году в июне месяце на корабле «Ташкент» были доставлены в город-герой[148] Севастополь, где и окончилась моя военная деятельность как рядового солдата. 29 июля 1942 года фашисты на подступах к Инкерману подобрали меня, раненого. После этого нельзя коротко описать мои хождения в плену фашистов. Но одно основное хочу подчеркнуть не о себе, а о людях, находившихся в плену, далеко от родины, любящих ее и помогавших другим людям, несмотря на то, что это касалось их личной жизни.

После двух побегов из плена я отбыл фашистский карцер 21 день. (Затем) нас направили работать в шахту г. Дордсфель на окраине г. Дортмундта. Шахта была под номерами 1–4–5–6, как немцы давали команду, которая и сейчас не забывается: айн – цвай – фюнф – зекс. Несмотря на то что здесь же был лагерь русских пленных в количестве примерно 1500 человек, нас держали на особом положении. До шахты нас конвоировали: на 5 пленных 1 конвоир. Кроме того, (перед тем) как выводить из лагеря весь строй обтягивали стальным тросом, что было сказано: выйти за трос – смерть. Но люди, преданные родине, не боялись. Они смогли подделать ключ от ворот лагеря, где был массовый побег, конечно, некоторые погибли. С шахты 5–6, которая была рядом с лагерем, несколько человек бросились бежать. Из них один был убит, один ранен в ногу и одного взяли целым. Судьба остальных неизвестна. Так, (того), которого они взяли живым, перед строем казнили. Фашист его избивал, проткнул живот штыком, три раза выстрелил из пистолета и потом добил его железиной, которая подвернулась ему под руку.

Но это не сломило дух российских людей. Имена героев лагеря, которые не думали о себе, а думали о людях, которые находились в фашистских застенках, назвать я их имена не могу. У нас были просто клички. Пека. Кто ты и где ты? Отзовись! Ты первый, которого я узнал в застенках фашизма, который беспокоился, как спасти людей. Ты нам говорил: «По команде вы должны открыть окна, двери бараков, другие откроют ворота, чтобы немцам не удалось нас перебить, как цыплят».

Я тебя спрашивал, как твое имя, а ты говорил: «Меня знают во многих лагерях как Пека». Да разве все упомнишь, прошло много лет, но основное не забывается. Назову еще несколько товарищей, которые спасали жизни людям. Это Коля-лейтенант, который имел орден Красной Звезды за финский фронт. Это Закир-татарин, который любил поиграть в карты на пайку хлеба, но который никогда не боялся немецких конвоиров и ни перед кем не преклонялся. Я хорошо помню Кольку, ростовского земляка, который, рискуя жизнью, лазил в кладовую и воровал у полицаев хлеб, который, не жалея, отдавал нам, хотя его неудача могла кончиться его жизнью. Я помню Володьку из Донбасса, который вместе со мной готовился открыть двери и окна бараков по команде Пеки. Но помню и других наших «русских», которые стремились отдать сто (наших) жизней, лишь бы выжить. Назвать фамилию не могу, но вот его кличка: Васька Шакал. Его знал весь лагерь. И второй Василий в лагере штрафников. Если он жив, то пусть хоть в нем пробудится совесть, это тогда, когда меня загнали в лабу, а я не стал работать, ссылаясь на ранение руки. Так он сказал, что он больше меня работает, хотя он в то время уже был доходяга, за что меня немцы избили.

Последнее хочу посвятить моему заступнику по кличке Колька Рыжий. Нам с ним пришлось бежать из шахты «Вальзум», где она находится, я не знал. Я жил всегда в застенках. Так вот, когда нас поймали и немцы с русскими полицаями начали издеваться над нами, то на его долю выпало больше, потому что он был весь татуирован. Но фашисты успокоились лишь тогда, когда мы оба под большим напором холодной воды потеряли сознание.

Передайте мой привет… людям, которые что-то сделали, чтобы спасти мою жизнь. Еще раз повторяю имя, фамилии не знаю, это – Пека, Коля-лейтенант, Закир, Колька ростовский, Владимир из Донбасса и Колька Рыжий. Прошу откликнуться. Я по лагерю ИЛЬЮШКА. Мой № 2080.

После войны работал на Челябинском металлургическом заводе коксохимическом производстве машинистом. Имею семью, хорошую квартиру и двух детей: дочь и сына. В этом году собираюсь уходить на пенсию по старости.

Но как-то страшно мне, кажется, я что-то еще не сделал.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 5. Л. 9–13 об.

Я – бывший узник – гефлинг № 62 825—74 973 концлагеря Заксенхаузен, дважды бежавший с фашистской фабрики смерти, откуда на сегодня мне самому кажется это не осуществимым, и все же это был факт.

В моей памяти предстало все то страшное, пережитое мною, в один миг всплыло в памяти: ночь, густой туман, мой спутник побега, лай собак и перекличка эсэсовцев; вот прошел опель-плац, близко здание с воротами, часового на балконе за пулеметом не слышно, не слышно и часовых на воротах. Итак, побег, водосточные трубы, изоляторы с проводами высокого напряжения, все побеждено, и все же уйти дальше клинкеля не пришлось, и снова побои эсэсовцев, и снова мечта о побеге, о соединении с товарищем Падасьян Терентием, который находился на клинкеле.