Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 75)
Мы шли, но мы не знали куда. Потом он оставил нас с грузином возле скирды сена, а сам пошел узнать – какие-то подводы шли по дороге. Долго не было. Мусошвили сказал: «Аня, пойдем, Володя ушел». Но я не смогла идти. Тогда он ушел один. Я осталась стоять, прислонившись к скирде, мне садиться было трудно. И вот я одна в степи ночью в таком состоянии. Но мне не было страшно. Были минуты, хотелось жить, а потом думала – хотя бы умереть, слишком тяжело было. Потом – слышу голос. Это Володя ругает этого грузина, что он меня бросил. И они пришли, и Володя забрал меня и повел дальше. То были подводы русские, но они везли снаряды, а нам сказали: «За этим бугром, если еще не выехала, была санчасть». И опять пошли, но прошли немного.
Я уже дальше не могла даже передвинуть ноги. С трудом сказала: «Идите, а я буду здесь, жива буду – утром, может, кто найдёт!» Володя сказал: никуда не пойдем, сейчас что-нибудь придумаем. Потом он заметил: на другой дороге какая-то тень. Он побежал и возвращается – на мое счастье – с военврачом. Он ехал на линейке, куда – не знаю. Они меня забрали на линейку (положили) сена, полусидя, усадили. Но что это была за поездка – у меня душа расставалась с телом, так трясло! Володя, врач, грузин и ездовой шли пешком. Володя рассказывал врачу, как он меня вел. Потом на рассвете меня привезли в какую-то санчасть, стали обрабатывать раны, делать уколы. Я еще слушала звонкий голос этого Володи Галкина, но уже больше я его не видела. Даже не поблагодарила его за то, что он мне спас жизнь. Потом меня повезли в г. Орджоникидзе в госпиталь. Вылечили. И вот я живу на свете благодаря этому Володе, о котором так мало знаю. Я сейчас замужем, у меня сын, которого я назвала в честь спасителя своего Володи… Муж мой и сын Володя тоже благодарят его за то, что он мне спас жизнь.
…Вот сколько времени прошло, а я все чувствую себя в долгу перед ним. Если он жив, пусть услышит или прочитает слова благодарности той девушки, которую он спас. Мне тогда было 20 лет.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 5. Л. 67–72.
Это было летом 1943 года на 2-м Белорусском фронте во время наступления наших войск. Наше подразделение легкой артиллерии с боем ворвалось в небольшое село Боханы на Могилевщине. Село было почти все сожжено, уцелело несколько окраинных изб. Отступая, фашисты в бешеной злобе обливали бензином дома и поджигали… Оставшееся население, которое не смогло спрятаться, фашисты согнали в гумно (овин) и подожгли его вместе с людьми. На пепелищах лежали обгорелые трупы людей. В другом селе, Корсики жителей согнали в большой сарай, заперли его и подожгли. Если кто через пламя прорывался наружу, немецкие автоматчики тут же расстреливали их.
И еще страшное злодеяние произошло под Могилевом (название села не помню). Там не оказалось сарая: все было сожжено, а жители ютились в землянках и погребах. Поэтому фашисты сделали так: фашистские автоматчики согнали жителей села в кучу (их было из 150 дворов села около 500 человек). Там были женщины, дети, старики, подростки. Им было приказано лечь, потом подвозили возами солому, обкладывали кругом и наверху и подожгли. Кто пытался выползти из огненного ада, того автоматчики добивали пулями… И только чудом, вся обгорелая, еле живая, осталась женщина в живых. Она и рассказала, как все происходило… До прихода советских войск кличевские партизаны совершили отчаянный налет на немецкие гарнизон и войска, находящиеся там в отступлении. Немало убили партизаны врагов – около сотни, взяли трофеи. Назавтра прибыли новые части фашистов и по приказу фашистского подполковника фон Штаубе начали жестоко мстить мирному населению, считая село партизанским. За несколько дней до нашего прихода они согнали стариков, женщин и детей и совершили вышеописанное злодеяние.
Наши бойцы собрали останки сожженных людей, вырыли могилу, с почестями похоронили погибших, поставив деревянный обелиск со звездочкой наверху. На щите химическим карандашом написали: «Здесь похоронены советские люди – верные патриоты нашей Родины. Вечная память героям! Смерть немецко-фашистским оккупантам! Август 1943 года. Бойцы № подразделения».
Другая жестокая картина поразила нас, когда мы подошли к кирпичному домику, возле которого стояла старая береза. На нижнем суку висел изуродованный труп с дощечкой на груди. «Это партизан. Такую смерть получит каждый». Молча мы сняли фуражки и почтили память героя минутным молчанием. Вдруг один партизан, который вместе с группой партизан вышел из леса, воскликнул:
– Мурат! Друг мой! Эх, изверги!.. – и заплакал по-мужски. Повешенным оказался партизан-разведчик по имени Мурат Магамбетов, из далекого казахстанского аула, что на Актюбинщине, как сообщил нам его друг Николай Савельев из Гурьевской области. Около двух лет вместе воевали, спали, делили хлеб-соль пополам, в общем – жили, как братья. И в разведку вместе ходили. А вот в последний раз Мурат отправился в разведку один.
«Я, мол, быстро узнаю, сколько там фрицев, и обратно… Одному удобнее, менее заметнее…» И вот не вернулся. Попался в руки палачей. Труп его сняли с дерева, и тут все увидели варварские следы пыток, ужасных и невиданных. Кисти рук, голени ног и кости их переломаны (видимо, вызывали ужасную боль, чтобы не выдержал – заговорил, но он молчал), глаза выколоты, тело все в ожогах и ссадинах, а на спине и груди вырезаны ножом две звезды… Под ногтями торчали иголки.
– Как же ты, сынок, выдержал такую адскую боль?! – воскликнул бородатый партизан. Женщины-партизанки захлюпали и начали сморкаться в платок…
В доме нашли труп толстого фашиста с майорскими погонами. Во френче нашли документы и фотографии, на которых запечатлено: виселицы, трупы, и он стоит, улыбающийся и довольный. Видимо, дома собирался похвастаться своей жестокостью, ведь у них это принято считать за героизм. Да вот не удалось. «Майор войск СС фон Гейде», – прочитали мы на документах.
Савельев вытащил финку, которая по рукоятку сидела в груди фашиста, и прочел на рукоятке: «М. М.».
– Его финка… Все-таки недаром терпел пытку. На одного матерого гада стало меньше… – сказал Савельев и воскликнул: – Я отомщу за тебя, Мурат!
Мы наступали на Запад. И в каждом населенном пункте видели следы хозяйничанья фашистских оккупантов.
В небольшом городке Климовичах видели братскую могилу, в которой похоронено несколько сот советских людей. Жители городка рассказали нам:
– В городе была тюрьма. В ту тюрьму сгоняли с нескольких районов людей, попавших в руки гитлеровского гестапо по доносу предателей, а также все еврейское население. Сначала обреченные под конвоем немцев и полицаев ходили копать большой котлован. Люди думали, что немцы задумали строить дом, значит, под фундамент. Ан нет. Когда он был готов, к нему привели большую группу людей из тюрьмы – оборванных, худых и изможденных до крайности, заросших волосами. К вечеру колонна узников была расстреляна. До краев наполнился котлован трупами людей. Некоторые были только ранены, но и их забросали землей… И еще долго шевелилась земля над трупами, сочилась кровь…
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 23. Л. 52–54 об.
Партизанский Павлик Морозов – под этим именем живет в краю брянских партизан память о комсомольце Алеше Курзине.
Вечером в деревне уже стучали мотоциклы немцев. Алеша со страхом смотрел, как дядька, весь день пролежавший на кровати, теперь усердно прилаживал перед зеркалом пропахший старым сундуком свой черный костюм. Потом дядька вышел на крыльцо. Вернулся он уже с немцами. Услужливо смахнул полотенцем пыльные стулья, достал сало, стаканы.
«А это кто?» – один из немцев заметил Алешу. «Племянник, – сказал дядька, – школьник».
У дядьки Алеша жил каждое лето. Дядька у Алеши оказался предателем. И раньше в Артемовке звали его кулаком. С первого дня Алеша стал думать о партизанах. Они были рядом. Часто просыпаясь, Алеша видел наполненную светом комнату.
«Конюшню немцы сожгли, и скотины им не жалко», – громко бормотал у окна дядька.
Однажды у широкого крыльца дома скрипнула тормозами черная легковая машина. В сенях через минуту застучали сапоги…
«Из самого города пожаловали», – успел выдохнуть дядька. Полицай, сопровождавший офицеров, объяснил, что господам надо отдохнуть до утра. «Ты, Михайлович, наш человек, сам понимаешь…»
Солнце было еще высоко. Незамеченный, Алеша выпрыгнул во двор. Огородами добежал до пыльной дороги. Она шла в лес. Добраться до Петраково, а там можно точно узнать, где партизаны. В лесу было спокойно и тихо. У деревни его кто-то окликнул: «Ты куда, малец?» – на дороге стоял человек с лицом, совсем не предвещавшим что-то хорошее.
Но через несколько минут они уже пробирались сквозь густой орешник. Наконец мужчина остановился. «Стой здесь, малый! Сейчас расскажешь».
Потом Алеша в первый раз увидел партизан. «У нас в хате немцы из города, – сказал он. – Дядька с ними водку пьет, и ночевать они у нас будут, а потом в Епишево поедут. Я от полицая слышал».
Облизывая разгоревшиеся от волнения губы, он попросил, чтобы ему разрешили остаться в отряде. Но один из партизан покачал головой. «Ты молодец, Алешка, – сказал он, – но лучше, если ты останешься дома. Понимаешь, это твой окоп, Алеша. А господ немцев мы встретим. И никому ни слова, что был у нас».