Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 74)

Майор Олесницкий С. Б. это страшное событие записал в свой дневник. Он вел дневник. В дневнике у него была переписана и пародия на «Землянку», которую в предсмертные часы написала юная патриотка Солодянкина. Олесницкий эту страницу из дневника и копию пародии зачитывал мне.

Думаю, что о Солодянкиной что-то должно быть в архивах бывшей 9-й армии Северо-Кавказского фронта.… Писать эти строки тогда довелось мне по документам, которые поступили из бригады…

В феврале 1943 года была освобождена станица Роговская Краснодарского края. На ночлег мы остановились в этой станице. Через час к нам пришла женщина, уроженка и постоянная жительница г. Одессы, еврейка по национальности. Она нам рассказала, что из Одессы эвакуировалась на Кубань, где и была застигнута немецкими оккупантами. У женщины был ребенок – девочка двух лет по имени Майя. До оккупации одесситка вместе с девочкой проживала у местного сапожника, казака, пожилого человека, лет 60.

Когда пришли немцы, сапожник переправил одесситку к партизанам в Плавни, а девочку оставил у себя. Мать девочки (кажется, по имени Соня), сапожник и его жена договорились, что они будут воспитывать девочку, а после освобождения станицы Соня заберет девочку к себе, если же Соня погибнет, сапожник и его жена выведут девочку в люди.

У сапожника (был) сын в офицерском звании, служил в Советской Армии. У него тоже была дочка приблизительно такого же возраста, как Майя. Старик объявил девочку-еврейку своей внучкой.

Но кто-то из предателей донес в комендатуру и гестапо, что старый казак скрывает еврейского ребенка. Казака начали таскать по «комендатурам», допрашивать, чтобы он признался, что девочка действительно еврейка.

Старик был тверд и стоял на своем: девочка – его внучка.

Дело дошло до медицинского консилиума. В комендатуру вызвали старика, принесли девочку, сюда же прибыл немецкий военный врач. Он с первого взгляда «определил» – «Кляйне медхенюде».

После такого заключения старому казаку и девочке было несдобровать. Но в ход данного «следствия» активно вмешался комендант, который, по рассказам старика, был «с какими-то причудами» и якобы был не «чистый» немец, а помешан по крови с чешской нацией.

Он взял девочку на руки, затем посадил на стол перед всей «комиссией» и заявил: «Ребенок русский, у нее казацкие черты лица». Затем он закутал девочку и отдал старому казаку, сказав при этом: «Неси домой и воспитывай».

После этого старика и девочку никто не трогал, а затем станица была освобождена советскими войсками от оккупантов.

Мать девочки Соня из Плавней вернулась в станицу в день ее освобождения и безмерно была рада, что ее ребенок избежал большой опасности. Она безмерно благодарила старого казака и его жену, воинов Советской Армии за спасение.

Об этом нам рассказывала лично одесситка Соня, а затем этот рассказ в тот же вечер подтвердил сапожник.

Как жаль, что я не вел дневника!

Интересно все же разыскать сейчас Соню, Майю, старого казака-сапожника и его жену и рассказать о судьбе Майи, о ее жизни в настоящее время.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 19. Л. 109–114.

…Я, Жданова Анна Федоровна, находясь в рядах Советской Армии, была радисткой в 6-м Краснознаменном «ЛАП». Наш полк все время сражался на передовой линии фронта. И вот 27 сентября 1942 года в четыре часа утра завязался бой. Это было под г. Моздоком. Из-за плохой видимости (тумана) немцам удалось прорваться. Наш расчет артиллеристской батареи был уже выведен из строя. Оставались в живых несколько бойцов и нас – две девушки. Мы находились в окопе связистов, нам было задание поддерживать связь с полком и дивизионом. Здесь также находился политрук батареи ст. лейтенант Абрасиенко и замполит Ступаков. Командир батареи капитан Лапшин в это время был на НП, который находился в данном случае сзади нас из-за местности.

Когда нам передали с НП, что немцы впереди прорвали пехоту. «Но вы пока оставайтесь на месте, пока наши не заберут орудия, потом вам комиссар даст указания».

Орудия не удалось вывезти, немцы пустили по этой лощине много танков. Комиссар дал нам последний приказ, который передали по телефону, что нас осталось всего с комиссаром 7 человек. Конная тяга, которая вышла из укрытия для переброски орудия, была разбита. Комиссар нам приказал следовать за ним. Когда мы выползли из окопа, то увидели, что от разрывов горело все вокруг. Ползти было очень трудно, снаряды засыпали, подругу Аню Горобец ранило в руку. Я обернулась, чтобы ее перевязать, и мне разорвало осколком челюсть; вторая пуля подруге пронзила грудь, и рана оказалась смертельной. Здесь было много трупов наших бойцов, и я прилегла за них, ползти было уже невозможно, потому что сюда били немцы и стали бить из других батарей наши и с самолетов. Было что-то ужасное. Пока я перевязывала Аню, комиссар и трое бойцов были уже далеко.

В это время немцы уже проходили по нашим трупам и добивали наших раненых. Замполита Васю Ступакова они закололи штыком, это было рядом со мной. Я лежала с разбитой челюстью, близко прислонясь к мертвой подруге. У меня в гимнастерке были комсомольский билет, красноармейская книжка, деньги и фото. Их я закопала возле себя в землю. Потом несколько немцев подошли ко мне, начали обыскивать карманы, но ничего не нашли, кроме двух яблок в шинели, которые забрали, принялись допрашивать (из какой части и кем служила, где твоя сумка санитарная). Я ничего не отвечала, они меня поднимали за волосы, но у меня было все лицо в крови и в грязи, челюсть сильно разорвана. И один из них говорит: «У нее разбита челюсть и отнялся язык, она ничего не говорит». Тогда офицер, что стоял в стороне, взял и выстрелил мне в спину. И сказал на ломаном русском языке: «Пусть подохнет». И ушли в свои части в сторону г. Молгабека.

Мне показалось, что меня прибили к земле. Я попыталась перевязать себя, у меня в кармане были бинты, но с перевязкой у меня ничего не вышло, так как правая ключица у меня была пробита, бинты сразу стали окровавлены. Кровь сильно пошла из груди, я теряла сознание и приходила в себя, я завидовала убитым. Стонал лейтенант Алферов, но я ничего не могла сказать, я задыхалась.

Часов в 7 утра рассеялся туман, немцы проезжали по дороге в сторону Молгабека. Это место продолжали засыпать снарядами. Я от них не спасалась. Мне было безразлично. Шинель моя пропиталась кровью. А помню, просила: «Убейте меня», – но никто меня не слышал. Я пыталась сказать, я задыхалась. Очень хотелось жить, но на спасение жизни не было никакой надежды: помощь оказывать было некому. Санинструктор и фельдшер остались на НП.

Мне очень хотелось спать, но я боролась, я знала: если я усну, больше не проснусь. Очень хотелось пить, хотя бы из какой-нибудь лужи, но ее не было, – все же жить очень хотелось, но оставаться на занятой позиции я боялась больше смерти. Боялась, что будут издеваться. Сколько времени было, я не знаю, но солнце было уже на обед. Снаряды продолжали рваться.

Я подняла голову и со стороны кукурузы заметила бойца с красной звездочкой. Он меня тоже увидел, что я среди убитых живая. Подошел, но я его не знала – он из другой части. Он меня взял, перенес в окоп наш, но перевязать было очень трудно, сильно кровь пошла. Он взял наши вещмешки, где было белье наших бойцов, стал разрывать и перевязал мне раны, но я была сильно плохая. Я уже не стонала, только хрипело в груди. Потом он увидел еще бойца, позвал его в окоп. Это был грузин Мусошвили из нашей части. Он был ранен в руку. Он и его перевязал, меня он усадил в окопе, я задыхалась, очень хотела пить, но воды нигде не было даже близко.

И вот мой незнакомый боец заговорил с грузином и назвал себя Володя Галкин из соседнего полка пехоты. Тогда Володя говорит: «Я сейчас достану воды», – и ушел ползком, потому что рвались снаряды и бомбы. Его долго не было, потом вернулся, но воды нигде не нашел, а принес красных помидоров, но я их не укушу, у меня зубы не действуют. Он стал выдавливать сок и поить меня. Мне на мгновение становилось легче, жажда утолена. Потом он говорил, что здесь на огневой (позиции) блуждают лошади, мы уедем! Но потом их побило. Тогда он на меня надел какой-то морской бушлат, вывернул, чтобы звездочек не было (видно), он был вместо жилета. Так я прожила до вечера. Теперь они с грузином берут хорошие шинели, гимнастерки и говорят, что мы, Аня, и для тебя берем, а я такая плохая, что думаю – я не смогу идти, они меня бросят. Прошу Володю: «Будете уходить – добейте меня!» Я боялась, чтоб немцы не издевались, а он говорит: «Раз я сказал, что спасу, брошу (только) тогда, когда ты умрешь!»

Немцы заняли рядом окоп, но они тоже были ранены. Нам надо уйти, чтобы они не видели. И вот меня он стал из окопа выводить. Я сразу упала за окоп. Потом повел по бурьянам в сторону, говорит – Вознесенки. Но как я шла, этого не передашь. У меня сапог за траву зацепится, я его не передвину. У него терпения хватало меня вести. Грузин шел и стонал.

Мы шли так долго, кажется, вечность. Я все время хотела пить, он меня обманывал, как дитя: «Вот дойдем до того бугорка, там есть вода!» Я знала, что нет там воды, но жажда была так велика, что я собирала силы последние и шла дальше. Потом он говорил: «Нет – это за следующим бугорком!»