Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 21)

Вместе с немцами принимал непосредственное участие в массовом уничтожении советских людей путем удушения их в «душегубках».

Лично расстреливал мирных советских граждан, в том числе стариков, женщин и детей, т. е. в преступлениях, предусмотренных Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года.

Вследствие изложенного перечисленные выше лица подлежат суду Военного Трибунала.

Обвинительное заключение составлено 11 декабря 1943 г.

После перевода обвинительного заключения на немецкий язык суд приступает к допросу обвиняемых. Все подсудимые – Рецлав Рейнгард, Лангхельд Вильгельм, Риц Ганс и Буланов – полностью признают себя виновными в предъявленных им обвинениях.

Первым допрашивается подсудимый Вильгельм Лангхельд – капитан германской контрразведки. Он признает, что являлся непосредственным участником массовых расстрелов советских людей. Недаром он считался примерным служакой и получил от своего командования три награды. Отвечая на вопросы прокурора, Лангхельд рассказывает о том, как в лагерях для военнопленных гитлеровцы фабриковали ложные обвинения, на основании которых ни в чем не повинные люди подвергались расстрелу.

– Мое непосредственное начальство, – показывает он, – майор Люляй сделал мне замечание, почему у меня мало расстрелов. Я извинился, сказал, что недавно в этом лагере и еще не имел возможности себя проявить.

Прокурор. – А вы не пытались доказать майору, что военнопленные не совершили никаких преступлений?

Лангхельд. – Да, я знал, что нет преступлений и нет дел, но замечание майора воспринял как приказ создать их; если нет, то выдумать. Я приказал привести ко мне одного из самых истощенных пленных, думая, что от него мне удастся легко получить нужные показания.

Прокурор. – То есть вымышленные?

Лангхельд. – Да, разумеется, вымышленные, спровоцированные. Когда ко мне привели пленного, я спросил, известно ли ему, кто в лагере собирается совершить побег, и пообещал при этом улучшить его питание. Пленный отказался назвать мне какие бы то ни было фамилии, сказав, что он о таких случаях не знает. Но так как я все-таки должен был выполнить приказ майора, то приказал бросить пленного на землю и избивал его палками, пока он не лишился сознания. Затем я составил протокол, пинками поднял потерявшего сознание пленного и попытался заставить его подписать протокол. Он снова отказался.

Прокурор. – Кто же все-таки подписал протокол?

Лангхельд. – Переводчик.

Прокурор. – Следовательно, этот протокол был подложный?

Лангхельд. – Да.

Прокурор. – Что же в нем было записано?

Лангхельд. – Мы написали, что двадцать военнопленных якобы собираются совершить побег. Фамилии назвали совершенно произвольно. Я просто выбрал их из лагерного списка. На следующий день протокол доложили майору, и он распорядился всех расстрелять. Это распоряжение было выполнено.

Прокурор. – Таким образом, были расстреляны ни в чем не повинные люди?

Лангхельд. – Да.

Из дальнейших показаний подсудимого выясняется, что подобная практика у Лангхельда и других немецких офицеров была системой. Подсудимый показывает о втором таком же случае. На этот раз его жертвой были шесть ни в чем не повинных украинских женщин. Это были крестьянки ближайших деревень. Они приходили в лагерь искать своих родственников. Желая отличиться перед начальством, Лангхельд решил добиться от этих женщин показаний в том, что они якобы помогали установить связь между партизанами и находящимися в лагере военнопленными. С этой целью были арестованы шесть женщин, из них одна с пятилетним ребенком. От них добивались вымышленных показаний теми же методами: раздевали, бросали на скамью, били палками и шомполами. Но никакие мучения и пытки не могли вынудить у советских женщин ложных признаний. Они падали без сознания, но не сказали ни слова.

– Как вела себя женщина, у которой был ребенок, – спрашивает прокурор, – и как вел себя ребенок?

Лангхельд. – Ребенок сначала цеплялся за мать, плакал, а затем отполз в угол и забился там в страшном испуге.

На следующий день Лангхельд написал служебную записку в местную комендатуру, указав, что якобы им вскрыто пять случаев связи партизан с военнопленными. Местная комендатура увезла пятерых женщин и, как выяснилось впоследствии, расстреляла.

Прокурор. – Но ведь женщин было шесть. Что же стало с шестой?

Лангхельд бесстрастным тоном показывает, что шестая в ту же ночь умерла от побоев и поэтому для него не было смысла включать ее в служебную записку. Этой шестой и была женщина с пятилетним ребенком.

На вопрос прокурора, что же стало с ребенком, Лангхельд отвечает: он цеплялся за мертвую мать, громко кричал. Ефрейтору, который пришел, чтобы вытащить труп женщины из помещения, это надоело, и он застрелил ребенка.

Ропот возмущения пробегает по залу. Подлые детоубийцы. Они ответят за свои чудовищные злодеяния.

Допрос продолжается.

Прокурор спрашивает подсудимого, являлись ли подобные случаи единичными или они были системой в германской армии.

– Это имело место всюду, было системой, – отвечает Лангхельд.

Он далее указывает, что эту систему утверждали и поощряли приказы и распоряжения германского правительства и командования германской армии. На вопрос прокурора – значит, можно считать установленным, что приказы о массовом уничтожении ни в чем не повинных советских людей исходили от германского правительства, Лангхельд отвечает твердо и четко: да. Он приводит факт, когда по его распоряжению в Дарницком лагере были расстреляны десять ни в чем не повинных офицеров Красной Армии, чтобы «предупредить побеги».

– Эта моя инициатива, – добавляет он, – была полностью одобрена командованием.

Лангхельд признает, что он не только знал о существовании так называемого газового автомобиля – специально оборудованной автомашины для удушения советских людей окисью углерода, но и видел лично эту машину, наблюдал, как производится в нее погрузка советских граждан.

Из дальнейших показаний Лангхельда выясняется страшная картина режима террора и провокаций, царившая в немецких лагерях военнопленных. В этих лагерях вместе с военнопленными содержалось под видом военнопленных и гражданское население. Военнопленных и содержащихся под видом военнопленных гражданских лиц морили голодом, травили собаками, уничтожали под всяким предлогом и вовсе без предлогов. Лангхельд приводит такой факт. В одном из лагерей пленные жили под открытым небом. Чтобы согреться, они по ночам зажигали костры. Лагерное начальство само давало на это разрешение, а затем солдаты открывали стрельбу по беззащитным людям, собравшимся у костров. Это была заранее обдуманная изуверская провокация.

– Скажите, Лангхельд, – спрашивает прокурор, – сколько лично вы уничтожили советских граждан?

Фашистский палач глубокомысленно поднимает глаза кверху, минуту думает и отвечает:

– Точно цифру назвать затрудняюсь, но полагаю, что не менее ста.

Прокурор. – А известно ли вам, сколько всего было уничтожено немцами советских людей за время оккупации Харькова и Харьковской области?

Лангхельд. – Я слышал, что было уничтожено более тридцати тысяч человек. Столько же, а то и больше уничтожено в Киеве, около пятнадцати тысяч – в Полтаве.

Так Лангхельд и ему подобные проводили на практике указание германского правительства о массовом истреблении советских людей.

Председатель суда, генерал-майор юстиции Мясник уточняет путь палача Лангхельда по советской земле. Он был в Полтаве, под Киевом, в Дергачах, в Россоши.

Председатель. – И везде вы принимали такое активное участие в истреблении советских людей?

Лангхельд. – Да, везде.

Председатель. – Вам неизвестны случаи, когда германское командование привлекало бы своих офицеров к ответственности за издевательства над мирным населением?

Лангхельду этот вопрос кажется непонятным – такая практика не только не наказывалась, но всячески поощрялась германским командованием. И на вопрос председателя, за что он получил три награды, не за то ли, что так рьяно уничтожал советских людей, Лангхельд отвечает:

– Да, я старался выполнять приказы моего начальства.

Председатель. – Вопрос имеет член суда тов. Харчев.

Член суда тов. Харчев. – По каким мотивам и когда вы вступили в национал-социалистскую партию?

Лангхельд. – В национал-социалистскую партию я вступил в 1933 году главным образом потому, что считал ее программу правильной.

Председатель. – У экспертов имеются какие-либо вопросы к подсудимому Лангхельду?

Эксперты. – Вопросов не имеется.

Председатель (к защите). – Имеются ли у защиты вопросы к подсудимому?

Защитник Коммодов. – Чем подсудимый Лангхельд занимался до войны?

Лангхельд. – До войны я был чиновником в городском управлении города Франкфурта-на-Майне.

Коммодов. – С какого времени вы на Восточном фронте?

Лангхельд. – С начала войны.

Коммодов. – Разделяли ли вы взгляды национал-социалистской партии до вступления в партию?

Лангхельд. – Нет, я до этого не был членом партии.

Коммодов. – Принимали ли вы участие в войне 1914–1918 гг.?

Лангхельд. – Да, я был участником мировой войны 1914–1918 гг.

Коммодов. – Как вы объясните личное свое участие в совершении тех преступлений, в которых признаете себя виновным?

Лангхельд. – Я выполнял приказы своего начальства, и если бы я их не выполнил, то был бы предан военно-полевому суду.