Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 125)
Я убивал зверей – фашистов, но это делалось в силу необходимости. Это делалось за тем, чтобы не дать поработить свой народ, свою Отчизну.
А там, в плену в Германии, убил только одного зверя – Вилли Линка из города Людиншайд, слишком много преступлений на его совести. Я расстрелял не самовольно, а по приказу центра группы “Саботаж”. Всех остальных мелких фашистов заставили ползать у своих ног на глазах всех людей, которых видишь на снимке».
В ночь на 14 апреля 1945 года мы были освобождены и возвратились на Родину.
По возвращении на Родину, засучив рукава, принялись за восстановление своей священной Родины. Мы разъехались во все концы и, увлекшись работой, забыли о существовании друг друга.
Мы расстались, но память друг о друге не разъединит нас никогда. Ибо мы делали общее дело, уничтожали нашего общего врага – фашизм. Фашисты ползали, просили пощады, и люди простили, потому что Русский народ добрый к тем, которые наносят небольшую обиду, а кровная обида для всего человечества не прощается никогда.
Нет прощенья.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 49. Л. 77–107.
Как далек и как близок сентябрь 1944 года. Память навек запечатлела картину расправы немецких фашистов над героями, сынами нашей Великой Родины. Перед моими глазами так называемый лагерь восточных рабочих возле города Ромбах (Лотарингия), где находилось по меньшей мере пять тысяч человек, угнанных с оккупированных территорий: Курской, Смоленской, Кировоградской, Днепропетровской, Полтавской, Запорожской областей.
Лагерь с его гестаповцами, полицаями, овчарками, колючей проволокой был похож на много других лагерей смерти, созданных немецкими палачами. Но люди, наши люди советские, коммунисты и комсомольцы, как во всех других лагерях, ежечасно думали, как найти оружие и повести борьбу и этим приблизить хотя бы на долю секунды час победы.
Передо мной, как живой, один из героев – 16-летний мальчик Носенко Павел Федорович, уроженец с. Сметановка Кировоградской области. После того как у него была сломана нога на заводе, как он получил двухстороннюю грыжу, как он оглох на оба уха, он был оставлен для работы в лагере. Он имел доступ в полицейскую комнату. Для выполнения уборки и других работ. Им было замечено оружие и патроны, хранящиеся в ящике.
Организацией патриотов было решено взять это оружие силой. Встал вопрос: кто должен начать эту рискованную операцию?
Начать ее должен был этот 18-летний мальчик и наш второй друг, Иволгин Александр, уроженец Днепропетровской области.
11 часов вечера, две тени скользнули к помещению полицейской, где находились два полицая. Войдя спокойно в полицейскую, Павел бьет электролампу. В этот миг вскакивает Александр. Короткая схватка, и оба полицая лежат мертвыми. Оружие в руках, семь револьверов и два ящичка патронов были погружены в машину партизан-французов, подошедшую к лагерю, с которой одному из участников операции удалось уехать. Остальные скрылись в бараках, так как во дворе лагеря рыскали овчарки и стреляли фашисты.
На большую нашу беду, один полицейский пришел в сознание, несмотря на то что горло его было перерезано. Ему удалось написать одно слово «Пауль», после чего он умер.
Павел, два Александра, из которых один был летчиком, бежавшим к нам из лагеря военнопленных, находившегося в Стальгейме, Анатолий были арестованы гестаповцами. Летчик Александр, которому удалось бежать, был арестован в Стальгейме.
После восьми дней допросов в охранке гестапо, не добившись признания от взятых героев, в страшной злобе привезло их в лагерь Ромбах и измученных, но не павших духом повесили на деревьях возле бараков. Последними слова Павла были слова: «Хай жывэ Батькивщина».
Дорогие друзья, из нас много таких, которые лично знали этих героев. Читая эти строки, просим почтить их память минутой молчания.
Мы никогда не должны забывать этих дней и ни за что не должны прощать фашистам их черные дела.
Фамилий летчика Александра и Анатолия (он был из Донбасса) мы не знаем.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 54. Л. 176–176 об.
При сдаче Крыма в мае 1942 г. я попал в плен и находился в лагере военнопленных в г. Друизбурге (Германия), при шахте Беккеверк… В моей памяти осталось много тревожных дней войны, связанных с моей жизнью, а также с жизнью моих соотечественников. Но не о себе я хочу рассказать… Я хочу рассказать о тех, кто о себе не расскажет, о тех, чей прах покоится на вражеской земле, там, в Западной Германии в г. Друизбурге…
Высокие трубы угольной шахты, вскинув свои головы к небу, курили черным, едким дымом день и ночь. Вокруг них раскинулся шахтный двор с большими и малыми постройками, а немного поодаль, припав к земле, стояли рядами серые и мрачные, похожие на спичечные коробки фанерные бараки. Опоясанные со всех сторон четырьмя рядами колючей проволоки, со сторожевыми вышками по углам, пулеметами и прожекторами на вышках, они наводили на человека страх и ужас. Это лагерь советских военнопленных. Здесь жили и умирали жертвы фашистского рабства. За 3 года существования этого лагеря фашисты уничтожили десятки пленных, используя для этого различные методы истребления людей. Но главным и самым распространенным из них был – истребление голодом и непосильным трудом в подземелье. Там внизу, глубоко под землей, после жидкой похлебки-баланды склонялись по 16 часов в сутки истощенные пленные.
Специально приставленные к ним фашистские палачи-мастера не давали им разогнуть спины и избивали их, как хотели и чем хотели. В лагере их добивали конвоиры и полицейские.
Лагерный гроб, постоянно стоящий на глазах у пленных у больничного барака, не застаивался без дела. Почти каждый день ложили в него высохшее, а часто и изуродованное тело покойника, и два пленных везли его в тачке на специальное кладбище, где вываливали труп в заготовленные ямы, а гроб возвращали опять на прежнее место. Никто за покойниками не плакал, никто не провожал их к месту покоя. Бывало, что никто и не знал, кто были эти люди и откуда они. Знали лишь, что в лагере убили часовые номер 701, в шахте завалило № 196, умер от голода № 63, и еще номера, и много, много номеров.
Умирали люди, но оставались бессмертные номера. На место умерших пленных присылали новых, которым прикрепляли на воротниках гимнастерок номера их умерших собратьев. К такой обстановке пленные уже давно привыкли. Они знали, что нацисты выполняли гнусный план истребления пленных, а поэтому не удивлялись всему происходившему в лагере. Каждый лишь ожидал своего дня. Когда его искалечат или положат в гроб и вывалят где-то за городом в братскую могилу, но того, что произошло однажды, никто не ожидал.
А случилось это 6 ноября 1944 года.
С утра в этот день моросил мелкий осенний дождь. Было тепло. К обеду дождь перестал, но небо так и осталось до конца дня облачным и хмурым. Над шахтой целый день клубился тяжелый, черный дым, который стелился к земле и заволакивал лагерь, словно пытаясь укрыть его навсегда от честного человеческого взгляда. Неприятная погода, однако, не помешала пленным после изнурительного труда выйти во двор и стать у своих бараков группками. Такие группки, состоящие из крючкообразных человеческих фигур, можно было видеть всегда. Здесь у бараков шла торговля баландой и «пайкой» хлеба, табаком и мылом. Менялось все и вся, начиная от иглы и кончая хлебом.
Но, собираясь группками, узники фашистского застенка не только меняли крошечные «пайки» хлеба, наполовину состоящие из древесных опилок, но и говорили о лагерных делах, о зверствах немцев, об очередной жертве шахты, о фронтах и тосковали по Родине. Иногда в таких группках решался план побега или как лучше вывести мотор в шахте и остановить конвейер.
В этот же день ко всему обычному добавилась какая-то еще предпраздничная суета. Пленные брились, вымывали начисто свои худые скуластые лица с запавшими глазам и выходили в лагерный двор, чтобы поговорить с товарищами о предстоящем празднике. О тех праздниках, что праздновались ими до войны на родной земле, в кругу своей семьи и друзей.
Никто из них не собирался встретить праздник за столом с различными яствами, не рассчитывал даже на праздничную, сваренную с ржаной крупой баланду, которую обычно выдавали в лагере в религиозные праздники: Пасху, Рождество. Вовсе нет. Они просто чувствовали праздник душой русского, согнутого фашистским пленом, но до конца не сдавшегося им.
Дотемна топтались пленные во дворе, бродили по баракам, а когда бараки были заперты часовыми, каждый взбирался на свои нары, ложился или садился, свесив костлявые ноги, и о чем-то думал.
А в бараке № 5 пленные не успели еще подумать о родных местах, о праздничных обедах, что бывали у них пять, а то и 10 лет назад, как небольшого роста, рябой, высохший до предела номер 306-й затянул слабым, но красивым тенором грустную песню. Сначала его голос звучал одиноко, потом примкнули другие голоса, а через минуту пели все: «…Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда…» За этой песней последовали другие песни. Потом кто-то завел «Калинку».
В узком промежутке трехэтажных кроватей-нар кто-то присвистнул и ударил деревянной колодкой о пол. Потом загремели колодки в нескольких местах барака. Пленные пустились в пляс.
Всему пришел конец тогда лишь, когда послышались удары прикладом в стену барака. Все после этого сразу заняли свои места и один за другим отдались сну. Но не спали фашистские палачи. В то время, когда пленные готовились встретить свой советский праздник, когда в бараках раздавалась песня, окровавленные руки палачей готовили для них смерть. Как только лагерь погрузился в сон, в воздухе появился самолет. Солдаты-часовые открыли бараки и, орудуя прикладами автоматов, стали выгонять пленных в убежище, находившееся в конце двора. Пленные, накинув на головы шинели, в недоумении плелись к убежищу. И вдруг почти у самого входа в убежище раздался один и еще один взрыв. Тут только послышался гул мотора самолета, а через несколько минут, когда самолет был уже далеко от лагеря, вяло пропела сирена шахты предупредительную тревогу.