Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 123)

К вечеру 5-го или 6-го сентября нас осталось в малом лагере около 1500 человек, люди уже не способны двигаться. Я каждый день сожалел, что тот народ, который уехал, сможет подкрепить свое здоровье и уйти в леса, добыть оружие и создать партизанские отряды, а мы об этом думать не могли. Я сидел и мечтал, а рядом со мной лежал довольно пожилой человек, с которым за этот короткий срок успел подружиться, это был поляк Вацлав Лиходиевский. Он рассказал мне, почему очутился в малом лагере. Его 14-летнюю внучку изнасиловали 2 фашистских офицера у него на глазах, а ночью Вацлав убил их обоих, а сам с внучкой бежал на восток, он двигался только ночью, а днем отдыхал в лесах.

Но вблизи Минска его задержали и привезли в малый лагерь, внучку от него увели, что с ней сталось, он не знает. Я от всей души сочувствовал этому человеку и, как мог, утешал его, и старик полюбил меня. Он сказал мне, что людей, которых увезли, их не на работу, а в (Беловежскую Пущу) на расстрел; сопровождающие – это каратели. Они скоро явятся сюда и нас расстреляют на месте. Мы недолго их ожидали.

К обеду следующего дня нацисты с белыми и желтыми повязками появились. Старик сказал: «Ну, вот и все»; в большом лагере раздавали баланду – обед. А нас нацисты выводили из малого лагеря, и по 5 человек мы, взявшись под руки, выстраивались в колонну. Старик Лиходиевский сказал мне: «Не бросай меня, дитя мое, я должен спасти тебя, а ты, в свою очередь, если заступится звезда твоя и останешься жив, ты расскажешь людям, что творят эти звери». Но я ничего не думал, знал одно – что никакая звезда не спасет меня.

Послышалась команда, да это не команда, а лай псов «Марш вперед», колонна медленно двинулась вперед, впереди виднелся лесочек. Шел мелкий холодный дождь. Меня знобило, не от страха, нет, а просто от бездарной смерти. Ведь так бестолково умереть, и умереть в то время, когда надо беспощадно драться, бить фашистскую гадину. Сзади колонны слышалась бесконечная стрельба. Это нацисты в упор расстреливали людей, которые не в состоянии были двигаться.

Я шел, поддерживая старика, и мысли роились в моей голове какие-то спутанные, бестолковые, однако я механически считал шаги: 300, 600, 900, 1700, 1800… И перед глазами открылся огромный ров; нацисты пытались нас выстроить в ряд у этого рва. Народ сгрудился в кучу, нацисты отрывали поодиночке, стреляли в упор и сталкивали в ров. Вацлав Лиходиевский в этом замешательстве подвел меня к самому рву, все время прикрывая меня своим телом, и когда разъяренные нацисты начали стрелять всем отрядом в толпу, старик толкнул меня в яму, и закричал: «Псы, звери». Я услышал один за другим залпы, затем на меня навалилась какая-то тяжесть, то ли я задохнулся, то ли потерял сознание, больше не слышал ни выстрелов, ни стонов, ни криков.

Стекавшая вода по стенке рва от усилившегося дождя привела меня в чувство. Я сообразил, что жив, и понял то, что говорил старик. Да, он спас мне жизнь, он прикрыл меня своим телом. Кругом было тихо, только хлюпал бесконечный дождь. Я попытался подняться, но из-за наваленных трупов это мне долго не удавалось. С большим трудом вылез и пополз по рву.

Передать никакими словами невозможно то, что я испытывал в ту темную ночь. Я прислушивался к каждому шороху, мне хотелось услышать хоть единственный стон, но кругом было тихо, все были мертвые.

Я вылез из траншеи и первым долгом снял подаренную мне трикотажку, спрятал ее в листьях в лесочке, сам медленно побрел, по моим предположениям, на восток. Брел до рассвета, мне казалось, что я прошел сотню километров, но, однако, утром я обнаружил, что нахожусь буквально рядом с лагерем. Возле небольшого домика, где однажды мне приходилось видеть, как копают торф для лагеря. Мне было безразлично, и я подошел к двери и постучал, мне открыла женщина лет сорока и впустила в дом. Не могу вспомнить ее имя: или тетя Аня, или тетя Маня, она приютила меня и держала 3-е суток в одной из кладовок своего дома.

Трое суток она кормила меня очень понемногу, но через каждый час. На четвертые сутки я мог двигаться энергично. И по ее совету двинулся на восток, ночью шел, днем отсиживался в лесах и кустарниках.

Но вот закончилась моя провизия, данная тетей. Я вынужден был идти в село и просить кушать. В одном из населенных пунктов я зашел в дом, стоящий на окраине, попросить покушать. В доме была старуха, которая приняла меня и стала кормить.

И вдруг появился немецкий мотоцикл во дворе и два немецких солдата направились в дом. Старуха забеспокоилась, предложила спрятаться, но куда? Я остался сидеть за столом. Вошли немцы с автоматами на изготовку, увидели меня и закричали: «Рус, комиссар, политрук». Но я спокойно ответил, нет, я военнопленный солдат, они спросили, почему здесь, я им ответил, иду домой, и наговорил еще чего-то, не помню. Они требовали у меня документы, но где они у меня взялись, их не было.

Немцы взяли у старухи яйца, убили несколько куриц во дворе, забрали меня в мотоцикл и привезли опять в Минск, но не в лагерь, а на вокзал, где на станции стоял эшелон, нагруженный советскими военнопленными. В один из вагонов посадили и меня. Эшелон двигался в Белосток, на третьи сутки оказался в Белостоцком сорок седьмом оф. лаге.

47-й оф. лаг. был раньше польским военным лагерем, а затем советским военным городком, который немцы «оборудовали» для советских военнопленных. Оборудование заключалось в том, что его обнесли многократными рядами колючей проволоки и через каждые 10 шагов поставили пулеметные вышки. Казармы, конюшни и гаражи заполнили 3-этажными нарами. Это было жилье военнопленных. Каждый блок также был отделен колючей проволокой, в каждом блоке был свой штат из предателей – русских полицаев, переводчиков и комендантов. Я попал в 6-й блок, где был главным полицаем лейтенант Евгений Калугин, ныне проживающий в г. Ростове-на-Дону. Это был довольно злой зверь, он намного превосходит любого фашиста. Все зверства его были равны «внештатному полицаю» из 4-го блока по кличке «Николай Палкин». Эти два полицая за провинность одного военнопленного могли держать всех узников раздетыми целый день на 30-градусном морозе, не позволяя им заходить в помещение, а стоять в строю смирно. И народ стоял.

Трудно перечислить все ихние зверства, применяемые к своим Советским людям. Но один эпизод мне хорошо запомнился. Однажды утром Калугин зашел в расположение 6-го блока с рыжим маленьким унтер-офицером медицинской службы.

Немец приказал выстроить всех во дворе. Калугин выстроил, немец проходил по-над рядами и всматривался каждому в лицо. За унтер-офицером бегала его собака, точно похожая на него, такая же маленькая и рыжая, вся съежилась от холода.

Немец ударил с десяток человек, закричал «ап», строй разошелся, но ровно через час вновь послышалась злая команда Калугина: выходи строиться. Мы были построены, унтер был взбешен, он кричал: «Ву ист мейн гунд». Калугин, как попугай, повторял эти слова: «Где собака?» Все стоявшие в строю молчали, так как никто не знал, где именно его собака. Унтер-офицер настолько взбесился, он орал, что мы сожрали его собаку.

Тут же начал отсчитывать каждого 5-го, стоящего в строю, выхватив парабеллум, начал расстреливать в упор. Расстреляв 10–12 человек, на этом бы не окончилось, но довольно пожилой человек, попавший в эту пятерку, вышел из строя и сказал: «Я съел твою собаку, ты заставил меня».

Немец разрядил всю вторую обойму в этого старого военнопленного; когда военнопленный упал на снег, прибежала собака и стала обнюхивать свою жертву.

Люди с ужасом смотрели на эту неописуемую картину. Фашист забрал свою собаку на руки, расцеловал ее, удалился в сопровождении Калугина. Строй разошелся и занял свои нары, дрожа от холода, злобы и ненависти.

С каждым днем зима 1941 года становилась суровее, а люди все больше истощались от голода, холода и ужасной грязноты.

Шинель, оставленная на нарах, шевелилась от вшей, никакой возможности не было спастись от этой нечисти. А поэтому в блоках вспыхнул тиф, дизентерия. Заболел и я. Но благодаря советскому военврачу был спасен, не помню его имени и фамилии, но это был человек большой души. Тот, кто к нему попадал, если он в состоянии был бороться с болезнью человека и при наличии тех медикаментов, которыми он располагал, то он спасал этих людей. Он не выписывал их из госпиталя до весны. Правом этим пользовался он потому, что немцы лагерь не посещали, так как он был тифозный, и все руководство принадлежало полиции, а медицинский персонал ей не подчинялся.

К весне 1942 года население лагеря с 45 тысяч уменьшилось до 2-х тысяч.

Все остальные заполнили траншеи, заготовленные с осени, а кто не вместился в траншеи, те были сложены в штабеля и сожжены.

В апреле 1942 года я был отобран вместе с другими военнопленными и отправлен в город Алинштейн. Из Алинштейна был направлен на станцию Кобыльбуде, вблизи Кёнигсберга, так как советские самолеты появились над Кёнигсбергом и бомбили, то немцы решили построить на этой станции сортировочную горку, которую мы строили.

К зиме 1942 года мы кончали это строительство. Но нас часто использовали на других видах работ, мы иногда грузили прессованное сено на платформы, которое отправлялось на Восточный фронт. Однажды, работая на погрузке, я с одним военнопленным из Горьковской области, Петром звать, а больше ничего не знаю, предложил бежать, на вопрос, каким способом, я ответил – простым.