Нина Лакур – Замри (страница 20)

– Не подумай, я, конечно, не верю в эту чушь, но тебе стоит об этом поразмыслить. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, и говорю это только потому, что мне не все равно. Мне бы не хотелось видеть, что ты связалась не с теми людьми.

Я не утруждаюсь заметить, что речь идет всего об одном человеке. И не говорю, что ее совет несколько запоздал.

– Тебе нужно беречь репутацию, – подытоживает она. Доверительно заглядывает мне в глаза. И улыбается.

Я смотрю на прядки рыжих волос, тщательно уложенных в художественном беспорядке, на ее ясные зеленые глаза, поглядывающие то на меня, то на что-то вдалеке, и не задумываясь вдруг говорю:

– Ты считаешь себя пустышкой, Алисия?

Внимание Алисии мигом возвращается ко мне.

– Что?

– Вот и я себя пустышкой не считаю. Но, как по мне, люди, которые судят тех, с кем даже не знакомы, – пустышки. И люди, которые распространяют сплетни, тоже пустышки. И мне абсолютно плевать, что думают обо мне пустышки.

Алисия смотрит на меня во все глаза. Я почти слышу, как в ее голове идет мыслительный процесс.

– Я говорю это ради твоего же блага. Потому что мы были подругами с первого класса. Но теперь я вижу, что тебе плевать на мои советы, поэтому отныне мне тоже все равно. Мне же проще. Спасибо.

– Нет, – говорю я. У меня колотится сердце, а в животе словно лежит камень. – Это тебе спасибо, Алисия.

Я разворачиваюсь и шагаю к туалету.

Я стою перед зеркалом. Этим утром я не сдала автопортрет. Я не сделала ни одного снимка, даже плохого. Мисс Дилейни попросила сдать фотографии в конце занятия, и я просто взяла рюкзак и ушла, пока остальные складывали работы в стопку.

Сзади по обе стороны от меня тянутся пустые кабинки с серебристыми дверями. Я наклоняюсь над раковиной, прильнув к зеркалу, и вглядываюсь в свое лицо. Я не знаю, что вижу, и даже не знаю, что хочу увидеть.

Иногда мне нравится думать, что моя травма заметна невооруженным взглядом, – как у Мелани, только не так вызывающе. Я представляю, как люди гадают, что за трагедия произошла в моей жизни. Но иногда мне хочется быть как Дилан, Мэдди и их друзья, которые явно повидали всякое и переживали трудные времена, но в то же время совершенно здоровы на вид.

Раз уж на то пошло, я даже не знаю, могу ли как-то повлиять на это. Я отхожу от зеркала. Я не знаю, что вижу.

Когда уроки заканчиваются, я вслед за Дилан иду с английского в научный корпус. Мы одновременно открываем шкафчики. Я поглядываю на нее, пытаясь выбрать момент и поздороваться, но она словно меня не замечает. Из ее кармана доносится жужжание, и она достает телефон.

– Привет, – говорит она кому-то. – Да, я как раз выхожу.

Она закрывает шкафчик и выходит, продолжая разговаривать.

А я думаю: как же все-таки забавно, что тот единственный раз, когда я была готова за себя постоять, когда я точно знала, что сказать, речь шла о несуществующей дружбе.

Я быстро иду домой, прохожу в свою комнату, открываю рюкзак и начинаю читать. Она нужна мне.

дорогие грозовые облака!

вы нависаете над землей, поджидая удобного момента, чтобы вылить на нас дождь. я надену красно-черные резиновые сапоги, которые обожаю, но редко ношу, покидаю камешки в окно кейтлин и заставлю ее выйти и вместе со мной шлепать по лужам. мы пойдем к кинотеатру, вскроем замок и будем носиться между рядами и думать о тех, кто когда-то дышал в этом зале. вчера джейсон сказал, что у меня классная шляпа. он сказал «классная шляпа» и потянул за свисающую с нее ленточку, и у меня задрожали ноги. он улыбнулся белоснежными ровными зубами, а когда прозвенел звонок, он встал раньше меня, положил руку на мою шляпу и сказал «до завтра». я рассказала об этом кейтлин. я пыталась растянуть рассказ, чтобы этот момент длился дольше, чтобы он не прервался в тот миг, когда я закончу рассказывать. она улыбнулась и сказала: «он точно в тебя влюблен» – и мне захотелось пересказать все еще раз, с самого начала. если мы проберемся в кинотеатр, я лягу на пол и буду рассказывать потолку все, что знаю о джейсоне, буду просить у него совета, смотреть на него и ждать ответов.

ингрид

К концу записи меня колотит. В глазах плывет. Я зарываюсь лицом в подушку, хватаю обеими руками стеганое одеяло и пытаюсь его порвать, но ничего не выходит. Я представляю, как она лежит в гробу на кладбище, где я бывала всего раз и никогда не побываю снова. Хорошо ей, наверное: она ничего не чувствует, она просто ушла и не знает, во что превратилась моя жизнь. Она исчезла без следа, а я вот-вот взорвусь от переполняющих меня эмоций. Я заталкиваю угол одеяла в рот и кричу, надсаживая горло, но одеяло приглушает звук. Я не знаю, что такого ужасного было в ее жизни, чего нельзя было исправить. Что она чувствовала, чего не могла преодолеть. Когда дышать становится тяжело, я выплевываю одеяло и вижу, что мои зубы почти не оставили на нем следов – лишь едва заметные вмятинки, которые с трудом можно различить.

Я просыпаюсь позже, когда на улице уже темно; дневник Ингрид все еще открыт на последней прочитанной записи. Я слышу, как родители внизу готовят ужин. Мне нужно прибраться в комнате – скоро придет Тейлор, но я хочу есть.

– Привет, спящая красавица, – приветствует меня папа, когда я захожу на кухню.

– Привет, – бормочу я.

Мама подходит, чтобы меня обнять, но я уворачиваюсь, изучая содержимое кладовки, и она возвращается к плите. Я знаю, что поступаю нехорошо, но меня не оставляет ощущение, что если она прикоснется ко мне, то я разобьюсь на осколки.

– Как дела в школе? – спрашивает папа.

– Нормально.

Я перебираю странные продукты, которые едят родители: сушеные яблоки, овсянка быстрого приготовления, пшеничные хлебцы.

– У меня на работе тоже все хорошо, – говорит папа. – Спасибо, что спросила. Давай узнаем, как дела у мамы. Маргарет?

– Все замечательно, милый, – говорит она отцу, но так, словно действительно отвечает ему, а не дает мне урок этикета.

Я открываю пачку соломки, кладу одну в рот и чувствую соль. Мама поглядывает на меня.

– Милая, ты что, плакала?

Я смотрю на еду, которую она готовит, и пожимаю плечами.

– Скоро придет Тейлор – мы будем готовить презентацию по алгебре, – говорю я. – Так что на ужин не ждите.

– А он не может прийти после ужина? – спрашивает папа.

– Это важно, – говорю я. – Это же для школы.

– Он может поужинать с нами.

– Уф. Нет, спасибо.

– Почему ты плакала? – спрашивает мама. – Все в порядке?

– Просто плохой день. А что, нельзя? – говорю я. Получается резче, чем я хотела. Я отворачиваюсь и направляюсь к лестнице, сжимая в руке соломку. По пути я прихватываю из морозилки фруктовый лед.

В восемь пятнадцать раздается звонок, и я проношусь мимо родителей, чтобы открыть Тейлору дверь. Он нервно озирается и замечает моих родителей. Они сидят за столом и, судя по ароматам, едят что-то очень вкусное.

– Простите, что помешал ужину, – говорит он.

У него с собой рюкзак и скейтборд, но он явно постарался привести себя в порядок. От него пахнет шампунем.

– У нас сегодня пенне и свекольный салат, – говорит мама. – Может, присоединишься к нам?

– Спасибо, я уже поел, – говорит Тейлор, снимая куртку.

– Можем пойти наверх, – говорю я.

– Супер. Я купил карту и канцелярские кнопки.

Мы направляемся к лестнице, когда из кухни доносится папин голос:

– Отличная футболка, Тейлор.

На нем самая обычная зеленая футболка.

Лицо Тейлора заливается краской.

– Э-э… Спасибо, – мямлит он и, подумав, прибавляет: – Сэр.

Когда я закрываю за нами дверь, он поворачивается ко мне.

– О боже. Твой отец меня ненавидит. Сразу меня невзлюбил. Не надо было покупать эту дурацкую футболку. Я ведь знал, что это тупо.

– Купи еще одну, – говорю я. – С надписью «Работаю за прощение».

– Или «искупление».

– Или «одобрение».

Он улыбается.

– Думаешь, сработает?

– Возможно.

– Мне попробовать?