Нина Лакур – Замри (страница 22)
Я подношу фонарь ближе и снова разглядываю восьмилетнюю себя. Пожалуй, я неправа. Я была очень тихим ребенком, застенчивым, спокойным и погруженным в себя. Разумеется, я знала, что такое грусть. Может быть, поэтому я и не выбрасывала вещи, которые считала красивыми.
Установив еще две подпорки, я понимаю, что зашла в тупик. Прикрепить шестую не получается: ветви вокруг нее или слишком высоко, или слишком низко. Сегодня с этим уже ничего не сделать. Скоро я заберусь повыше и прикреплю к высокой ветке веревку. Я сделаю люльку, чтобы подниматься туда, куда пока не могу добраться.
Я знаю, что должна поесть, но меня все еще мутит от вчерашней ситуации с Тейлором. Я зачерпываю ложку хлопьев, опускаю ее назад в тарелку. Родители читают за кухонным столом газету, и, когда папа встает, чтобы принести из комнаты портфель, мама, прокашлявшись, поворачивается ко мне.
– Кейтлин, – говорит она типичным тоном директора школы, – я рада, что ты начала общаться с новыми людьми. Тебе очень нужно завести новых друзей. Но я хочу попросить тебя – это мелочь на самом деле, просто мы с твоим отцом решили, что так будет лучше, – в общем, я хочу, чтобы ты не закрывала дверь в комнату, когда у нас в гостях Тейлор. Или любой мальчик. Необязательно держать ее нараспашку – достаточно просто щелочки.
Я смотрю на то, как мои клюквенно-миндальные хлопья размокают в молоке.
– Почему?
Мама шуршит газетой.
– Просто так принято. Мы доверяем тебе и знаем, каково быть в твоем возрасте. И нет ничего плохого в том, что вам с Тейлором нравится общаться. – Немного помолчав, она продолжает: – И даже целоваться или
Что-то сжимается внутри меня, и секунду мне хочется рассказать ей, что я сделала, но это чувство мгновенно проходит.
– Моя подруга Дилан лесбиянка. Когда в гости приходит она, мне тоже оставлять дверь открытой? – спрашиваю я. Получается слишком резко, и меня охватывает чувство вины, потому что мама явно старалась подойти к вопросу деликатно.
Она вздыхает.
– А ты, милая? Ты тоже лесбиянка?
– Нет.
– Тогда ничего страшного, если вы будете закрывать дверь.
– Хорошо, – говорю я мирно. – Это справедливо.
Я не могу пойти на алгебру. Я собиралась с духом все утро, но я просто не в состоянии смотреть Тейлору в глаза.
После второго урока я иду в научный корпус. Вскоре звенит звонок на третий урок, и коридоры пустеют. Я стою у шкафчика и раскачиваю дверцу. Смотрю на фотографию Ингрид. Интересно, смогу ли я сейчас найти этот холм. Я оставляю шкафчик в покое и привычным маршрутом направляюсь к туалету.
Я толкаю дверь и вхожу, уверенная, что внутри, как обычно, никого нет. Но я ошиблась. Дилан стоит спиной ко мне и моет руки. Когда я вхожу, она подпрыгивает от неожиданности, а я чувствую себя так, будто увидела призрака. В свете флюоресцентных ламп ее лицо кажется голубым.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.
Почему-то эта неожиданная встреча побуждает меня присмотреться к ней получше. Не отходя от двери, я разглядываю в зеркало четкую линию ее подбородка, ее тонкие ключицы, крошечный шрам на лбу, которого я не замечала раньше.
Она смотрит на мое отражение.
– Я не знала, что это твой туалет.
В таком освещении ее кожа на фоне черной одежды выглядит невероятно бледной. Дилан выключает воду, отрывает кусок бумажного полотенца. Разворачивается, кидает полотенце в мусорное ведро и проходит мимо меня к двери. Ее ботинки гулко топают по полу. Даже когда она уходит, я остаюсь на месте. Почти половина учебного года позади. Смогу ли я когда-нибудь заслужить ее прощение?
Вечером, перед сном, я открываю окно и, высунувшись наружу, направляю фотоаппарат в ночное небо. Я устанавливаю минимальную выдержку – если где-то и есть лучик света, камера его не увидит. Я нажимаю на кнопку. Наше следующее задание посвящено отработке контраста. Я сдам абсолютно черный снимок.
Проснувшись утром в субботу, я вспоминаю, что по выходным мы с Ингрид не расставались со своими фотоаппаратами. Мы ходили по одним и тем же местам, почти не разговаривая, и искали идеальные кадры. Потом мы шли в лабораторию и вместе проявляли снимки.
Мои фотографии сохли на одной леске, фотографии Ингрид – в другом конце комнаты. Я смотрела на ее снимки и ничего не узнавала. Вестибюль торгового центра: я увидела связку шариков на входе только что открывшегося отдела; она – пустую коляску. Моя комната: я увидела стопку журналов на ковре; она – записку от мамы, в которой говорилось: «Не забудь кинуть белье в стирку». Парк в Сан-Франциско: мои чайки в полете – ее травяной холм, поросший полевыми цветами.
Я скучаю по ощущению, которое возникает, когда опускаешь экспонированную бумагу в проявитель, на секунду задерживаешь дыхание и видишь, как изображение обретает плоть. Как темные участки чернеют. И ты думаешь: «Это сделала я».
Мне нужно проявить черное фото, но еще я хочу вновь ощутить это чувство. Хочу сделать фотографию, которую можно повесить на стену после того, как она просохнет. Порывшись в ящике стола, я нахожу пленку, которую отсняла в ночь перед началом учебного года. Вряд ли у меня получилось запечатлеть луну, но снимок дома вполне мог удаться.
Я забираюсь в фотолабораторию через окно и иду в проявочную. Завернув за угол, где установлены раковины, я чувствую: что-то не так. Я не одна.
Я жду, пока глаза привыкнут к темноте.
Я не сразу ее узнаю. На ней джинсы и толстовка, волосы убраны в простой хвост. Она стоит ко мне спиной и цепляет на леску фотографию.
– Доброе утро, Кейтлин, – говорит мисс Дилейни.
– Здравствуйте, – бормочу я, готовая к тому, что меня выставят за дверь.
Но она не отчитывает меня за то, что я вломилась в лабораторию, и не грозится позвонить родителям.
– Увеличитель в углу свободен, – говорит она.
– Хорошо.
Я неуверенно подхожу к увеличителю. Но у нее включен лабораторный фонарь, поэтому я не могу достать пленку. Малейшего луча достаточно, чтобы засветить фотографию. Я не хочу просить ее выключить свет, но уходить после того, как мне разрешили остаться, кажется грубостью. Я стою на месте, пытаясь сообразить, что делать.
– Ты будешь проявлять? – спрашивает она.
– Ага.
Она выключает свет.
– Спасибо.
Я торопливо заправляю пленку и подворачиваю ее, чтобы внутрь не проник свет.
– Я закончила, – говорю я, и она включает свет. Я пытаюсь разглядеть ее фотографии, погруженные в воду. На них изображены мотели со светящимися табличками «Свободные номера».
Некоторое время кажется, что между нами и не было никаких разногласий. Мы молча работаем бок о бок. Я проверяю экспозицию на контрольках; она уверенно снимает копии со своих фотографий.
Когда она собирается уходить, я, полагая, что мне тоже придется уйти, начинаю собирать негативы. Я даже не успела увидеть свою фотографию дома.
Но тут она говорит:
– Не забудь закрыть окно, когда будешь уходить. Вечером обещали дождь.
Воскресенье, 08:00.
Я просыпаюсь оттого, что у меня сосет под ложечкой. В полудреме я шарю рукой под кроватью и достаю дневник Ингрид. Кладу его на подушку, накрываю ладонью гладкую прохладную обложку и снова засыпаю.
08:27.
Я просыпаюсь снова и открываю первую страницу дневника. На меня смотрит автопортрет Ингрид. Я проваливаюсь в сон – мне снится, как она качается в парке на качелях, запрокинув голову в беззвучном смехе. Над чем мы смеялись?
09:00.
Я откидываю одеяло и встаю.
В десять я выхожу из душа и заворачиваюсь в полотенце. Достаю из ящика стола школьный справочник. Нахожу номер Джейсона, беру телефон и набираю ему.
Сердце трепыхается в груди, как колибри.
– Алло, – говорит мужской голос.
– Это Джейсон?
– Да. Кто это?
– Это Кейтлин. – Я раздумываю, не назвать ли фамилию: все-таки я не вхожу в число людей, для которых в порядке вещей звонить ему в воскресенье в десять пятнадцать утра.
Но он меня опережает.
– Привет, Кейтлин. Как дела? – говорит он вежливо – так, будто мой звонок стал для него приятной неожиданностью.
– Я тут подумала: ты не хочешь выпить кофе?
– Почему бы нет, – говорит он. – Когда?
– Ну… через час?
– Через час?