Нина Кислицына – Анна (страница 4)

Он подошёл к окну и снова уставился во двор, где факелы уже

гасили один за другим, и темнота съедала свет, как голодный зверь.

— Никого, Анна. В этом и беда. Некого.

Она встала рядом, но не касаясь. Внизу, в малом дворе, конюхи

уводили последних лошадей, и стук копыт по брусчатке отдавался в

каменных стенах, как чужое сердце.

— Завтра начнётся, — сказал он негромко. — Сватовство, дарственные, пиры. Меня посадят рядом с ней, и все будут смотреть.

— Ты справишься.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

— Я не о себе, — сказал он. — Я о тебе.

Анна подняла подбородок. Ей хотелось сказать что-нибудь простое

и гордое, но гордость в прачечной не выживала — она таяла от

щёлока, как мыло. Поэтому она сказала правду:

— Я буду стоять в десяти шагах. Как всегда.

6

Кристоф ничего не ответил. Он стоял и смотрел на неё, и в этом

взгляде было столько всего, что Анне показалось: ещё немного, и

она захлебнётся. Потом он медленно, как человек, который сам себе

не верит, протянул руку и вытащил шпильку у неё из-под косынки.

Волосы рассыпались по плечам тяжёлой, влажной от вечерней

сырости волной.

— Завтра, — сказал он, наматывая прядь на палец, — после того, как

всех распустят. Здесь.

Она кивнула. Он притянул её к себе — в этот раз мягче, без

жадности, — и прижался губами к её виску, к тому самому месту, где

под тонкой кожей билась жилка. Анна закрыла глаза и позволила

себе на один долгий миг не думать ни о чём.

Они расстались, когда в галерее снова послышались шаги — на этот

раз двое, с факелом, и огонь его лёг на стену напротив двери

длинным, качающимся языком. Анна выскользнула первой, прижимаясь к стене, и ушла в темноту, не оборачиваясь. Кристоф

остался стоять у окна, пока свет не растаял за поворотом.

Ночь прошла для неё без сна. Она лежала на тюфяке, слушала, как

сопит Марта, как где-то в стене скребутся мыши, и перебирала в уме

всё, что случится утром. Сватовство. Дарственные. Пиры. Слова, которые до вчерашнего дня ничего не значили, а теперь лежали у

неё на груди, как жёрнов.

Утром её подняли затемно. День обещал быть длинным, и он

оказался длиннее, чем она боялась.

Гостей впускали в большой зал с утра. Анну поставили подавать к

столу — не к главному, куда её и близко не пустили бы, а к нижнему, где сидели казначеи, писцы, младшие родственники и те, кого

пригласили из вежливости. Она разносила блюда, наполняла кубки

и всё время краем глаза следила за верхним столом.

Маргарету посадили по правую руку от герцога. Они сидели рядом

— два профиля, вырезанных из разных пород камня: она — светлая, спокойная, он — тёмный, замкнутый. Они почти не разговаривали.

За них говорили другие: отцы, дядья, церемониймейстеры, люди с

пергаментами и печатями.

К обеду огласили условия. Анна слышала обрывки, доносившиеся

через зал: земли по восточной границе, приданое в звонкой монете, союз против северного дома, о котором шептались весь месяц. Речь

шла не о двух людях, сидевших за столом. Речь шла о границах и

7

войсках. И в этом был весь ужас: её, Анну, отделяла от Кристофа не

женщина, а карта, которую можно было расстелить на столе и

придавить кубками.

К вечеру у неё ныла спина, а от винных паров мутило. Когда пир

начал расползаться, когда захмелевшие гости потянулись кто к

картам, кто к конюшням, кто по тёмным углам, Анну наконец

отпустили. Она вышла во двор, к колодцу, села на край каменного

корыта и стащила с ног башмаки. Ноги были стёрты до крови в

одном месте, у пятки.

Она не услышала, как он подошёл. Просто подняла голову — и он

уже стоял рядом, без шпаги, в расстёгнутом на груди камзоле, и

смотрел на её босые ноги.

— Покажи, — сказал он.

— Это пустяк.

— Анна.

Она неохотно вытянула ногу. Кристоф опустился на корточки —