Нина Кислицына – Анна (страница 2)
Снаружи, в дальнем конце галереи, послышались шаги —
размеренные, с железным пристуком: кто-то из ночной стражи
обходил крыло. Оба замерли. Анна почувствовала, как напряглись
его пальцы на её спине. Шаги приближались, поравнялись с дверью
и, не замедлившись, ушли дальше, к лестнице.
2
Когда затихло, он выпустил её не сразу. Рука его скользнула по её
плечу, вниз, к локтю, и задержалась на сгибе, где под грубой тканью
рукава билась жилка.
— Иди, — сказал он. — Пока стража не вернулась.
Анна отступила на шаг. В полосе лунного света она увидела его лицо: резкое, с тенью под скулами, с твёрдо сжатым ртом. Он смотрел на
неё так, будто запоминал.
— Приходи завтра, после вечернего колокола, — сказал он. — Здесь
же.
Она кивнула и, не оглядываясь, вышла. Дверь за ней закрылась
беззвучно. В галерее пахло сырым камнем, и откуда-то снизу, из
кухонных ходов, тянуло хлебом. Анна шла быстро, опустив голову, и
повторяла про себя его слова, как молитву, в которой вместо
спасения было только отсроченное на день.
В прачечной ещё горела одна сальная свеча. Старая Марта, не
поднимая глаз от починки простыни, буркнула:
— Где тебя носит? Который час.
— В часовню ходила, — сказала Анна.
Марта фыркнула, но ничего не ответила. Анна села на свой тюфяк, стянула косынку и долго сидела, прижав холодные ладони к щекам.
Губы ещё помнили его дыхание. Завтра во дворец въедет невеста
герцога, и для всех начнётся праздник, а для неё — что-то, чему она
пока не находила имени.
Утром дворец встал раньше обычного. Ещё затемно по лестницам
загремели вёдра, из кухни потянуло печёным, в малом дворе
конюхи чистили лошадей, а по верхним галереям развешивали
полотнища с гербами двух домов. Анна носила воду в прачечную, и
руки к полудню снова взмокли до локтей, но уже не от щёлока — от
горячей, крахмальной, праздничной работы.
К воротам согнали младших слуг — стоять шпалерой, держать цветы, которых в это время года почти не было, и потому в корзинах
лежали ветки лавра и сухие розы, размоченные в душистой воде.
Анну поставили с краю, у самой арки, где конюхи держали под
уздцы белую лошадь — ту, что назначили в упряжку невесты.
Она стояла и смотрела на дорогу. Пыль висела над ней золотым
столбом, хотя солнце было низкое, скупое, и света хватало ровно на
то, чтобы выбелить стены и сделать все лица одинаковыми.
3
Сначала показались верховые — четверо, в плащах с гербом дома
Маргареты. Потом карета: тяжёлая, тёмно-синяя, с серебряными
накладками. Колёса гремели по брусчатке, лошади храпели, и двор
наполнился тем особенным шумом, какой бывает только при въезде
важных гостей, — криками, топотом, скрипом рессор и ремней.
Карета остановилась. Слуга откинул ступеньки, распахнул дверцу.
Сначала вышла женщина в тёмном платье — не компаньонка, а
скорее дальняя родственница, сухая, с острым носом, — и подала
руку той, что сидела внутри.
Леди Маргарета вышла медленно, как человек, который знает, что
на него смотрят, и не торопится оправдать ожидания.
Она была красива той красотой, которую невозможно оспорить, потому что она складывалась из мелочей: из ровной посадки головы, из дорогой ткани, ложащейся без единой лишней складки, из цвета
волос — светлого, почти льняного, убранного под сетку с жемчугом.
Она не была похожа на Анну ничем, и Анна подумала об этом без
злобы, просто как о погоде: дождь и снег тоже не похожи.
Герцог вышел навстречу. Анна не видела его с ночи, и теперь он был
другой: камзол с высоким воротом, шпага, сапоги, начищенные до
зеркала, и лицо — спокойное, как у каменного святого над воротами.
Он поклонился Маргарете, подал ей руку, и она положила ладонь
ему на запястье так, будто это было её право, данное от рождения.
Он не посмотрел на Анну. Даже не скользнул взглядом по ряду слуг, где она стояла. И Анна была ему за это благодарна, хотя от этой
благодарности её замутило, как от сладкого вина на пустой желудок.
— Красивая, — тихо сказала рядом Дина, поварова дочь, вытягивая
шею. — А холодная, как рыба из погреба.