Нина Ким – Мемуары Эмани (страница 10)

Как получилось у дяди сделать такую партийную карьеру? Грамотных корейцев было немного, а для работы с местными корейцами на Сахалине нужны были такие, как он. И еще один немаловажный пункт: его отец, бывший батрак, погиб во время Гражданской войны в партизанском отряде. Для карьеры партийного работника этот факт был важным.

Иногда у дяди дома собирались знакомые корейцы: проректор, доцент, научные сотрудники. Слушала краем уха их разговоры. Думаю, что они были незаурядными людьми, потому что выучились и стали руководителями. А депортированным корейцам добиться таких высот было очень тяжело. Степенные и важные, они неторопливо вели беседу. Пригубив для приличия водку, отставляли хрустальные рюмки в сторону. Это была элита депортированных корейцев.

Дядя был коммунистом до кончиков ногтей. Верой и правдой служил партии. На втором курсе я записалась на факультативный курс по русской литературе. Он жестко сказал, чтобы я изучала историю КПСС и что преподаватель, который ведет занятия по русской литературе, ненадежный человек.

Через пять лет после окончания института я прилетела в Целиноград по делам. Бывшие однокурсницы сказали, что неблагонадежный преподаватель в тюрьме, а его брат выбросился из окна пятого этажа, когда за ним пришли работники КГБ.

Думаю, что дядя сыграл в моей жизни немалую роль. Нет, он не помогал, но держал меня в поле зрения – племянницу, которая свалилась на него из глуши Узбекистана. В начале лета он собирал молодежь на своем дачном участке, кстати, тоже для обкомовских работников. Нас туда привозили на служебной «Волге» и забирали поздно вечером домой. Эти детали элитарности я впитала в себя быстро, потому что прежде такого не видела.

Жить вдалеке от дома мне было тяжело. Я получала стипендию, которая родителям казалась сказочной – двадцать восемь рублей в месяц. Зарплата санитарки в детском саду была девяносто рублей – для сравнения.

В октябре уже наступили холода, у меня зуб на зуб не попадал, всегда было холодно. Отбила домой телеграмму:

– Срочно пришлите гамаши.

– Что такое гамаши? – получаю ответ.

Плохо мне было, холодно и голодно. Лекции, семинары, восемь человек в комнате, которая была прежде читальным залом. Но причина моего уныния была в другом: не было одежды, особенно выходной. Одна кофта, гамаши, которые купила в городе, юбка и пальто. Однокурсницы веселились на полную катушку, бегали на свидания с парнями из соседних вузов. Наше общежитие находилось в студенческом городке. Напротив нас жили ребята из Инженерно-строительного института, то есть женихов хватало. А мне куда деваться без нарядов?

Быстро пообедав в столовой, шла заниматься. Сидела над книгами в читальном зале до самого закрытия. Весь учебный год ходила по одному маршруту: институт – читальный зал – общежитие. Книги спасали меня от тоски по дому, рассеивали тьму одиночества. Мне нравилось там проводить время, готовиться к занятиям.

В тишине шелестят страницы. Готовлюсь к семинару по творчеству Константина Паустовского. Читаю рассказ за рассказом. Боюсь вспугнуть очарование Мещерских озер, неброскую красоту средней полосы России, тусклое мерцание золотой розы Шамета.

Доклад читала перед всем курсом. Я стояла перед аудиторией и произнесла последние слова. Никто не шелохнулся.

Через два года я прилетела в Ташкент. В аэропорту меня остановила преподаватель русской литературы:

– Тян, девятнадцатая группа? Доклад о Паустовском?

– Да, это я.

– Я переехала в Ташкент, работаю в пединституте, приезжай ко мне. Бери такси, я заплачу.

Жаль, что не смогла к ней заехать, она была интересным человеком.

Вторую сессию сдала так, что ко мне стали относиться в группе с уважением. По итогам экзаменов я оказалась в тройке лучших студентов курса. На этом месте оставалась прочно до самого окончания института.

Первомай в далеком степном Целинограде был особенным. Особенным, потому что уже не мели снежные бураны, не трещали от лютых морозов стекла, потому что весна обнимала город.

Весна обнимала город, шалила с нашими юными сердцами и томила души в ожидании чего-то прекрасного.

В воздухе плыл тягучий запах черемухи, пронзительно шелестели на ветру зеленые листья!

Студентам в строгом порядке надо было идти на первомайскую демонстрацию. Мы рисовали на огромном транспаранте слова «МИР», «ТРУД», «МАЙ». Утром весело вливались в широкий поток демонстрантов и шли в общей колонне.

«Ура!» – кричали мы и радовались. Радовались жизни, весне, молодости и Первомаю!

Летом приехала домой на полные два месяца. Папа разглядывал мой студенческий билет, зачетную книжку, подробно расспрашивал о городе, в котором я жила. Исполнилась мечта отца – его старшая дочь стала студенткой, поступила в институт. Не каждый мог дотянуться до вуза из корейского поселка.

Я бродила по дому, который казался мне пустым без бабушки. Она умерла зимой. Мне написали об этом позже. Глядя на меня, девочки в общежитии удивлялись: «Она же старая, чего ты так убиваешься?»

Я не стала им объяснять, какое место в моей жизни занимала бабушка.

В конце августа я уезжала из дома с полным чемоданом вещей и хорошим настроением. Все стало по-другому, потому что я чувствовала себя гораздо увереннее, чем на первом курсе. Даже ордер получила в общежитии в комнату на четверых человек.

Мы проучились две недели и поехали на уборку пшеницы в село за двести километров от Целинограда. Весь курс разместили в спортзале сельской школы. С утра шли работать на элеватор, вечером бегали на свидания. С кем? Хлеб убирали солдаты и командировочные со всей страны. Утром сонные расходились по своим участкам. Мы лениво наблюдали, как огромная спираль волнами вращалась на груде пшеницы, закидывая ее на транспортер. Потом решили попрыгать сверху, чтоб зерно уходило быстрее наверх. Становились на железную решетку, которой была защищена спираль, и прыгали по очереди. Я начала прыгать. Моя левая нога мягко проскользнула между прутьями решетки и остановила ход винта. Девочки смотрят с ужасом вниз, я – на них. Все застыли. И я начинаю кричать:

– Помогите! Девочки, выключите рубильник!

Таня Самойлова, самая толстая девочка на курсе, добежала до щитка и рванула ручку рубильника вниз. На наши вопли сбежались все, кто был на элеваторе. Перепуганный инженер по технике безопасности с трудом освободил мою ногу, руками поворачивая винт в нужном направлении. Видели, как мясорубка работает? Вот и тут был такой же винт, только огромного размера.

В кедах хлюпала кровь, боли не было. Я обрадовалась, что не оторвало ногу. В медпункте мне дали освобождение от работы на три дня. Больной ноге мешало все. Даже пять ступеней, по которым надо было спускаться и подниматься, чтобы выйти на улицу. Три ступеньки в дощатый туалет, две дощечки, на которые надо ставить ноги, чтобы справить нужду.

Через три дня курс устроил забастовку, чтобы меня отправили домой. Подействовало. Дали мне сопровождающую, и мы укатили в город. Солдат-красавец, по которому вздыхали все девочки, понес меня на руках до машины. Девчонки жалели, что их ноги целы.

И вот я в больнице, раздробленная нога в гипсе заживает медленно. Просто лежишь и наблюдаешь за тем, что происходит в палате. Больных с разным диагнозом было шесть человек, а медицинских работников – двадцать шесть. Кормили вкусно и сытно. Спала, ела, читала и спала. Тетка, которая пришла меня проведать, открыла секрет:

– Ты думаешь, все больницы такие? Прописана ты у нас, а дядя работает в обкоме партии. Это больница для партийных работников.

Когда я прописалась в общежитии и по месту прописки попала в студенческую поликлинику, поняла, почему тетя старалась донести до меня значимость слова «обком».

Выписывая меня из больницы с залеченным переломом, врач сказал: «Обувь на каблуках не носить, иначе в старости будут последствия».

Напугал! Где я, а где старость? Надела туфли на высоких каблуках, полюбовалась ножкой и помчалась на занятия. Вечером ногу не могла вытащить из туфли.

Через пятьдесят лет левая нога напоминает мне: «Почему не слушалась? Вот я тебя!» А как буду слушаться? Влюбилась по уши. Второй курс был самым ярким из четырех лет обучения.

Иду в кабинет на лекцию, а мне суют в руки лист, испещренный красными чернилами:

– Возьмите вашу работу, Тян.

– Нет, это не мое, – ответила растерянно.

– Извините, это мое, – слышу чей-то голос.

Поворачиваюсь. Стоит кореец с третьего курса, мельком видела его раньше. Потом он признался, что пришлось придумать такой трюк, чтобы познакомиться со мной. Но работа с оценкой «неуд» была настоящая. Я влюбилась. И время было самое лучшее для любви – восемнадцать лет. Возраст такой, что можно полюбить кого угодно. Мечтаешь о ком-то, сны снятся неясные. Молодость с любовью зажали меня так, что нечем было дышать.

Он несмело пригласил на свидание. Я согласилась. Мы гуляли по морозным улицам и разговаривали обо всем. Это было наваждение. Каждый день ждала, когда он придет в гости и мы пойдем гулять. В состоянии невесомости пролетела зима, промчалась сумасшедшая весна.

Минуточку… Обратите внимание, какие отношения были в пору моей юности. Мы только держались за руки! Мне и в голову не приходило, что могло быть что-то другое.

Слова, которые отец скупо сказал мне в дорогу, не улетели, они сели глубоко в моем подсознании. Сейчас, когда вижу свою жизнь, нахожу с закрытыми глазами болевые точки и ошибки, вспоминаю ту минуту. Какая я непослушная? Очень даже послушная. Замуж до окончания института – нельзя. Только за корейца, на остальных можно даже не смотреть. И от этих наставлений пунктиром разбегалась моя жизнь.