Нина Кенвуд – Без лишних драм (страница 5)
– Я представляла его как наставника, – говорю я, поджав губы.
На самом деле мне представлялся элегантный красавец-аспирант с густыми длинными волосами и в галстуке-бабочке; начитанный интеллектуал с правильной речью и аристократическим британским акцентом. Каждый вечер он приносил бы мне чашку крепкого чая, я отрывалась бы от учебников, и мы с ним вели бы шутливые, но глубокомысленные разговоры о Хемингуэе или каком-нибудь другом мертвом писателе, которого я еще не читала, но никому не обязательно об этом знать.
– Я так и подумал, – говорит Джесси.
– В любом случае план такой: в присутствии Харпер мы притворяемся чуть ли не лучшими друзьями. Этот год мы продержимся, а потом…
Он опять меня перебивает:
– Я тебе говорил, что меня зовут Джереми.
– Нет, не говорил.
– Говорил. Мы сидели вместе в школьном автобусе, и ты сказала, что, если когда-нибудь издадут твою книгу, ты возьмешь псевдоним. Имя бабушки. Кажется, Эвелин или как-то похоже. Потому что тебе жутко не нравится твое имя, хотя у тебя очень хорошее имя. А я сказал, что если когда-нибудь издадут
Он прав. Воспоминания мгновенно пробуждаются. Я помню не только тот разговор. Я помню, как мы сидели, повернувшись друг к другу, соприкасаясь локтями. Уроки закончились, мы ехали из школы домой. Нам было по четырнадцать, наша дружба была совсем новой, волнующей, яркой, как бывает, когда внезапно и неожиданно встречаешь кого-то, с кем тебе хорошо и легко, и кажется, что вы можете говорить вечно и вам никогда не будет скучно вдвоем.
Я гоню это воспоминание прочь.
И говорю, глядя в сторону:
– Я такого не помню.
Он отвечает:
– Ну ладно.
Кажется, он мне не верит.
Потом он вдруг спрашивает:
– А когда Харпер нет рядом?
– В смысле?
– Ты сказала, что в присутствии Харпер мы притворяемся лучшими друзьями. А когда мы с тобой дома одни, что мы делаем?
Мы глядим друг на друга, и на секунду – всего на секунду – у меня мелькает совершенно нелепая мысль, что мне хочется плакать. Я вонзаю ногти в ладони и говорю, хмуря брови:
– Мы с тобой не замечаем друг друга.
Он кивает и убирает волосы за уши.
– Ага. Значит, если Харпер нет дома и я вхожу в кухню, а там сидишь ты, я должен в прямом смысле слова тебя не заметить, как будто тебя там нет, или мне все-таки можно хоть что-то сказать?
– Тут надо смотреть.
– Что смотреть?
– Что именно ты собирался сказать.
– Скорее всего, я скажу просто «привет». Или «прошу прощения», если мне надо будет тебя обойти, чтобы открыть холодильник. Может быть, даже спрошу, как дела, если мне хватит смелости. – Он произносит все это с серьезным видом, но в его глазах пляшут смешинки. Для него это шуточки. Он надо мной смеется.
– Это приемлемые варианты, – говорю я, старательно сохраняя бесстрастное выражение на лице. – Но никаких уточняющих вопросов. Если ты спрашиваешь у меня, как дела, я отвечаю «нормально», и на этом мы и останавливаемся.
– Может быть, мне предоставить тебе полный список всего, что я мог бы сказать, чтобы ты одобрила его заранее?
– Да, – говорю я без тени улыбки. – И чем скорее, тем лучше.
Пусть теперь он беспокоится, шучу я или нет. Пусть поволнуется, как далеко я готова зайти. Пусть попотеет.
Он издает тихий смешок и качает головой.
– Да ладно, Брук.
– Что «да ладно»?
В моей жизни его больше нет, и я не позволю ему вернуться. Мы не друзья.
– В общем, я понял. Мы будем молча терпеть наше вынужденное соседство и по возможности держаться друг от друга подальше. – Он вздыхает и поднимается на ноги.
Я тоже встаю. Мне не хочется, чтобы он надо мной возвышался, когда я сижу. Впрочем, он все равно возвышается, даже когда мы оба стоим. Наши взгляды пересекаются, и я на секунду теряюсь. У нас что, идет битва двух воль, кто кого передавит? Я побеждаю или проигрываю? Мне нужно, чтобы последнее слово осталось за мной.
– Значит, договорились. – Я протягиваю ему руку, о чем тут же жалею. А вдруг он не захочет пожать ее, и что я тогда буду делать? О боже!
Но он пожимает руку, и мы молча расходимся по своим комнатам.
5
Мы с Джесси познакомились, когда нам обоим было четырнадцать лет. В середине третьей четверти в восьмом классе наша классная руководительница попросила меня показать школу новому ученику. Мне часто давали подобные поручения: опекать новеньких, собирать листочки с контрольными и относить их на учительский стол, читать вслух всему классу, если учителю надо куда-нибудь выйти посреди урока.
Новенький мальчик (это был Джесси) стоял, привалившись плечом к дверной раме, и ждал меня. Он уже тогда был высоким, но долговязым, худым и нескладным, как это часто бывает с подростками, чьи тела еще не сформировались до конца, а они сами пока не освоились в новом теле, которое резко вытянулось в длину чуть ли не за одну ночь. Я знаю, что это такое. Мой скачок роста случился еще в пятом классе. В последние годы в начальной школе я была самой высокой девочкой во всей параллели, чувствовала себя каланчой, выставленной напоказ, старалась соответствовать ожиданиям тренера нетбольной команды, считавшим, что из меня выйдет отличный вратарь, слегка сгибала колени на всех групповых фотографиях и делала вид, что мне все равно, когда у меня с изумлением спрашивали, точно ли я
Я провела Джесси по школе. Он сказал мне, что раньше жил с мамой, а теперь переехал к отцу, но сказал таким тоном, что сразу стало понятно: лишних вопросов лучше не задавать. Поэтому я сразу сменила тему и рассказала о своем рейтинге учителей – от самых хороших до тех, кто может позволить себе откровенно женоненавистнические замечания.
Недели через две-три нас поставили в пару для совместного проекта по английскому языку. Надо было сочинить рассказ с дополнительным творческим элементом. Мы с Джесси весь урок обсуждали идеи, а в школьном автобусе по дороге домой он сел рядом со мной, как будто так и надо. Как будто мы с ним сидели вместе всегда. Обычно в автобусе Джесси садился с мальчишками в задних рядах, так что все обратили внимание, когда он перебрался ко мне ближе к центру салона.
Он предложил вместе придумать сюжет, а потом «ты напишешь рассказ, а я его проиллюстрирую картой».
Джесси показал блокнот со своими эскизами: домами, замками, башнями. Глядя на его рисунки с четкими линиями, тонкой штриховкой и кучей деталей, я очень живо представила фантастический мир, который мы создавали. У меня зачесались руки, забурлило в животе, а во рту появился особый привкус, как бывало всегда, когда мне не терпелось засесть за историю.
Сколько я себя помню, я всегда сочиняла истории. С самого раннего детства. У мамы и бабушки сохранилась целая стопка рукописных брошюрок с рассказами, сочиненными мною в семь, восемь и девять лет. В основном это были истории о животных, по большей части – о лошадях, и особенно – о гнедом пони по имени Звездочка, которого я пыталась воплотить в реальность силой мысли. Когда я стала старше, я перешла к более серьезным рассказам, самодовольно считая их «настоящими литературными произведениями», и вовсю строила планы будущих романов. Когда папа уехал в Перт, а Лорен вечно гуляла с подругами и ее почти никогда не было дома, я проводила все выходные за письменным столом. Мне нравилось сочинять и записывать истории, я ощущала нутром, что у меня хорошо получается, но, несмотря на эту уверенность, я стеснялась показывать посторонним свои работы. Это был мой личный, сокровенный триумф, слишком хрупкий, чтобы доверять его другим.
Но обсуждение истории с Джесси придало мне уверенности. Когда я показала ему начало рассказа, который писала для нашего задания, он произнес с искренним восхищением в голосе: «Ты и вправду хороший писатель». Эти слова меня окрылили. Я поверила, что действительно что-то значу. Его карта мира, который мы создали вместе, была потрясающей, очень красивой и очень подробной. За это задание мы получили пятерку с плюсом. Карту учитель повесил на классную доску объявлений, чтобы все ей любовались. Джесси сгорал от стыда, а я была на седьмом небе.
После этого мы с ним всегда садились за одну парту на уроках английского. В автобусе по дороге домой он иногда дожидался, когда выйдут Фрэнсис и Лакшми – мои самые близкие школьные подружки, с которыми я обычно общалась, – и пересаживался на сиденье рядом со мной, и последние пятнадцать минут пути мы тоже ехали вместе. В школе мы улыбались друг другу при встрече. Мы постоянно переписывались, шутили, делились случайными мыслями, пересылали друг другу мемы и интересные ссылки. Пару раз мы гуляли с его собакой. Мы не скрывали нашу дружбу, но она все равно ощущалась как маленький пузырек тайного счастья. На уроках английского я смотрела на нашу карту, висевшую на стене, и улыбалась.
Лорен дразнила меня, что мне нравится Джесси, и я возмущенно кричала, что нет, но втайне все-таки призадумалась. Механика влюбленности – желание, всплески эмоций, возбуждение – была мне еще неизвестна, а все неизвестное пугает. Лорен впервые поцеловалась с мальчиком в одиннадцать лет, а к шестнадцати годам успела сменить трех бойфрендов. Мне было четырнадцать, я еще ни с кем не целовалась, и вряд ли мне что-то такое светило в ближайшем будущем. Лорен была той сестрой, кто целуется с мальчиками, я – той, кто читает об этом в дневнике у сестры. Нравился ли мне Джесси не как друг, а как парень? Как понять, где просто дружба, а где нечто большее? В меня еще никто не влюблялся, я не знала, как это бывает. У меня не было исходных данных. Мне нужен был список всех «за» и «против», серия вдумчивых аналитических роликов на YouTube, анкета на двадцать страниц, подробное письменное руководство и личный инструктор по романтическим отношениям – вот тогда я бы смогла разобраться.