Нина Кенвуд – Без лишних драм (страница 11)

Мне нужна трезвая голова, чтобы быть уверенной, что ни с кем не случится ничего плохого. Мне нужен предельный контроль над собой. Контроль над собой – важнейший фактор моего эмоционального благополучия. Если я не чувствую себя собой – настоящей, реальной собой, – у меня происходит рассинхронизация с миром и возникает пугающее ощущение, что я сейчас улечу в космос, сорвавшись с планеты, или перестану дышать. Для нормального существования мне нужно крепко держаться за свое «я», чтобы меня не затянуло в торнадо тревоги «все ли я делаю правильно, точно ли я стараюсь, как надо». Когда человек напивается – это грязно, опасно, неуправляемо. Я не пью, потому что боюсь, что мое худшее «я» может выйти наружу.

9

Уже два часа ночи. Руби, Джастин и Софи только что ушли, и я наконец-то осталась одна. Я сижу в своей комнате, все еще в костюме цыпленка, потому что снять его до окончания вечеринки было равносильно признанию поражения – хотя у меня не было ощущения победы, когда я ходила в нем среди гостей.

Джастин – вполне предсказуемо – стал допытываться, почему я не пью, но мне удалось перевести разговор на рассказы, которые мы должны сочинить для семинара по писательскому мастерству. Софи долго сокрушалась, что у нее получается не рассказ, а какой-то набор слов («Я его перечитала и вдруг поняла, что там ничего не происходит. Он вообще ни о чем. Ни о чем! Нет ни кульминации, ни конфликта, ни сюжета. Это буквально одни разговоры и обрывки бредовых снов!»). Я всерьез задумалась, потому что проблемы, перечисленные Софи, очень напоминают мои собственные. Мне хочется прямо сейчас перечитать свой рассказ, но сперва надо хотя бы немного прибраться на кухне, потому что я не смогу заснуть, зная, что там повсюду валяются пустые бутылки, которые никто не додумался выбросить. И еще я должна убедиться, что никто из пьяных гостей не включил газ в духовке. Чтобы потом спать спокойно.

Я выхожу из спальни, когда раздается пронзительный вопль, от которого кровь стынет в жилах. Что-то падает в комнате Джесси, дверь открывается, и в коридор выбегают Джесси и Амбер, оба растрепанные и напуганные.

Джесси голый по пояс, и я невольно задерживаю на нем взгляд. Но нет. Я никогда не признаюсь, что он привлекательный парень и у него очень красивое тело. Даже втайне от всех, даже наедине с собой.

– Боженьки, боженьки, боженьки, – кричит Амбер и бросается к Джесси, пытаясь вскарабкаться ему на спину.

Я говорю:

– Что происходит?

В коридор выходят Харпер и Пенни, обе в пижамах: Харпер – в черных широких штанах и свободной футболке, Пенни – в коротеньких шортах и маечке на бретельках из роскошного зеленого шелка. Она держит в руке флакон с кремом для тела и встревоженно хмурится.

– Что случилось? У вас все в порядке?

– Да какое в порядке?! Там была мышь! – кричит Джесси.

Амбер уже забралась к нему на плечи, яростно обхватив его шею руками. Удивительно, как он еще не задохнулся.

Мы с Харпер смотрим друг другу в глаза.

– Может быть, это та самая мышь, – говорит она.

– Которую мы видели у меня в спальне, – поясняю я.

– Вы видели мышь?! – кричит Джесси. – Почему мне никто ничего не сказал?

– Мы не хотели тебя волновать. Боялись, что ты отреагируешь слишком бурно, – говорю я, но это неправда. Мы просто забыли ему сообщить, что в доме могут водиться мыши, но теперь, когда я увидела, как они с Амбер вдвоем выскочили из его спальни, мне захотелось сказать ему что-нибудь злое.

Амбер шмыгает носом. Ее топик надет как-то криво, под ним явно ничего нет. Я деликатно отвожу взгляд, а то вдруг он сползет еще ниже, открыв голую грудь.

– Брук, в отличие от некоторых, не орала на весь квартал, когда увидела мышь, – говорит Харпер, и я ей улыбаюсь. Вот так-то. Задним числом выясняется, что я – прямо-таки образец выдержки и спокойствия.

– Может быть, это совсем не та мышь! Может быть, тут их сотни! – Джесси судорожно озирается по сторонам, словно ждет, что сейчас в коридор хлынет целая армия мышей. – И я не орал. Я спокоен как слон, – произносит он глухим голосом.

– Не урони меня! – кричит Амбер и еще крепче сжимает его шею. Она смотрит на Харпер и Пенни. – Мне надо домой. Вы просто не понимаете. Я ненавижу мышей, ненавижу.

– Мы все понимаем. – Пенни щелкает крышкой на флакончике с кремом. – Я принесу твои вещи.

– Мой бюстгальтер лежит на полу у постели Джесси. Сумка должна быть на кресле! – кричит Амбер, когда Джесси выносит ее на улицу. Она оборачивается ко мне. – Ты не принесешь мне стакан воды? И, может, там что-то осталось из фруктов? Потому что сейчас я бы съела одну виноградинку, только одну.

Я говорю:

– Да, конечно.

Мне не нравится, когда со мной обращаются как с официанткой, но Амбер и вправду расстроена, и я знаю, что чувствует человек, когда неожиданно видит мышь у себя в спальне. Я иду в кухню, наливаю воду в стакан, кладу на тарелку гроздь винограда (положить одну виноградинку – это было бы уже издевательство) и даже бросаю в воду дольку лимона. Потом выношу все во двор, где компания ждет такси вместе с Амбер.

– Вот, держи, – говорю я.

Даже полураздетая и напуганная до трясучки Амбер все равно выглядит потрясающе. Я вдруг очень отчетливо осознаю, что так и хожу в идиотском костюме цыпленка.

– Спасибо, милочка, – говорит она, забирая у меня стакан.

Я старательно изображаю невозмутимость, хотя у меня всегда дергается глаз, когда кто-то из моих ровесников называет меня «милочкой».

– Боже, – говорит Амбер, потихоньку отщипывая виноградины с грозди, которую я держу на тарелке. – Это самая жуткая ночь в моей жизни. Я теперь точно никогда не приду в ваш чумной дом.

Харпер обиженно хмурится. Я сочувственно ей улыбаюсь и убегаю обратно в дом. Прибираюсь на кухне, умываюсь и переодеваюсь в пижаму. По дороге в комнату я заглядываю в гостиную и вижу, как Джесси, уже успевший надеть футболку, ползает по полу и что-то высматривает под диваном, подсвечивая себе фонариком на телефоне.

Я говорю:

– Все еще беспокоишься из-за мыши?

– Просто пытаюсь понять, где она может быть.

– Вы, конечно, устроили сцену.

– Слышу я от девчонки в наряде цыпленка. – Он оборачивается и смотрит мне прямо в глаза. Как-то уж слишком долго и пристально.

У себя в комнате я запихиваю под дверь полотенце, чтобы мышь не проникла посреди ночи, ложусь и пытаюсь уснуть, но перед глазами стоит голый торс Джесси. Я гоню это видение прочь. Нет. Не думай о нем. Не думай о его широких плечах, о его крепких мышцах. Тебе это не надо. Даже если бы у нас не было никакой общей истории, он все равно не в моем вкусе. Теперь уже нет. Джесси – уж точно не мой типаж. Мой типаж… честно сказать, я не знаю. Раньше я думала, что это Тристан, мой бывший парень, но теперь поняла, что я думала так исключительно потому, что ему нравилась я, и, с моей точки зрения, парень, которому я нравлюсь, – вполне подходящий и даже полезный типаж.

Тристан симпатичный. На фотографиях – и вовсе красавчик. От него хорошо пахнет, он аккуратный и чистоплотный – из тех людей, кто всегда моет руки перед едой, – носит классические рубашки, регулярно стрижется, и у него безупречные манеры. Его родители – оба врачи, психологи. Тристан – их единственный ребенок, их радость и гордость. Он редко ругался. Он помогал мне в школе. Когда у меня были завалы с учебой, когда я взваливала на себя слишком много обязанностей и ничего не успевала, он говорил: «Я могу чем-то помочь?» И не просто говорил, а действительно помогал. Он был очень организованным, рассудительным, умным. Мне было с ним интересно. Из всех моих школьных партнеров по учебным проектам он был самым лучшим.

Тристан хорошо разбирался в романтике. Хотя, может быть, не разбирался совсем, но подходил к делу с душой. Однажды он сочинил стихотворение и посвятил мне. На первый взгляд это действительно было красивым жестом. Но когда он передал мне листок с распечатанным стихотворением, чтобы я прочитала его у него на глазах, у меня внутри все оборвалось. Я вдруг поняла, что читать посвященные мне стихи в присутствии человека, который их сочинил, – это мой худший кошмар, воплотившийся в жизнь. К тому же Тристан совершенно не интересовался литературой и прочими гуманитарными предметами, его привлекали только физика и математика. Всякий раз, когда я пыталась заговорить с ним о книгах, он напоминал, что каждый год перечитывает «Властелина колец», хотя я сомневалась, что он перечитывает всю трилогию от и до. Наверняка просто смотрит кино. Это был предел его вовлеченности в литературу. Но, возможно, он был настоящим поэтом. Я не знаю, кто это решает. Я не знаю критериев, по которым можно судить о стихах – хороши они или плохи, – и мне не хотелось в этом разбираться под испытующим, пристальным взглядом Тристана.

Я думала, стихотворение будет в рифму. Думала, оно будет нескладным, трогательным и смешным. Влюблен я в Брук. Влюблен не вдруг. О том известно всем вокруг – что-нибудь в таком духе. Это было бы как минимум мило.

Стихотворение было без рифмы.

Я прочла его дважды, в подобающем случаю почтительном молчании. Я до сих пор помню его наизусть, слово в слово.

Небо – вялое, серое, Земля – твердая и сырая. Моя жизнь – пустая, как голое поле. А потом пришла ты, Прикоснулась ко мне, И расцвел мой бутон.