Нина Федорова – А земля пребывает вовеки (страница 28)
Она поклонилась до земли и затем подняла взор к распятию.
В этот миг она пережила то не передаваемое человеческими словами откровение, что знакомо иным среди мистиков. Беспокойство, печаль и страх исчезли. Душа её наполнилась сиянием, и ей казалось, она, поднявшись, стала на воздухе. Лицо Христа – живое, – отделившись от креста, склонилось над нею. Он посмотрел на неё – и видение исчезло.
– …Тебе припадаю Иисусе… возьми бремя от меня тяжкое греховное… Даждь ми слёзы умиления…
Мила вспомнила, как однажды после исповеди она узнала от того же епископа, что высшая добродетель христианина – прощение врагов, как она здесь, на этом же месте, перед этим же распятием, тогда обещала… что она просит её испытать, что она сможет простить…
– …Ты ми даждь светозарную благодать…
Да, Он дал ей в этот час «светозарную благодать»! Слёзы лились из её глаз. Враги: она провела перед своими глазами Одивко, Полину, Попова, Варвару – и великая, горячая жалость к ним наполнила её сердце. Все они, видимые в этом новом свете, казались ей очень несчастными, очень жалкими. Ей в тот миг объяснилось нечто тайное в жизни: всё счастье добра и вся духовная тьма злобы и зла. В ней просветлело её собственное страдание и стало лёгкою ношей. Новая, уже сладостная печаль наполнила её сердце, и лицо её обливалось слезами: мимолётность земной жизни, неверность счастья, неизбежность страдания, печальная участь слабого человека, тёмная участь злого – и высшее над всем этим: мир безгрешной души. «Это возможно, – думала она. – Я слышала: и обрящете покой душам вашим. И я нашла его. И он здесь – со мною. И я буду прилагать все силы иметь его, жить с ним».
Казалось, волна подняла её высоко, и она видела оттуда кипящее море человеческой жизни, с его болезнями, слезами, и ей теперь хотелось «страдать вместе», не уходить, не прятаться, но прильнуть к больному телу человечества – и болеть вместе. Она примирилась со всем, что было, что будет, и этим получила большую силу.
Она стояла, глядя на распятие, которое снова было просто иконой. Затем она мысленно сказала Иисусу: «Я никогда Тебя не оставлю. Я никогда Тебя не забуду».
Она вышла из собора и оттуда, не оглядываясь, шла на вокзал. Она ступала легко, и мысли её имели теперь иное направление.
«Люди рождались, страдали и умирали» – всё одинаково. Были семилетние войны, были столетние, были потопы, пожары, землетрясения. Всегда на земле были больные, голодные, гонимые. Я хотела прожить без испытаний, мне нужно было моё личное счастье да ещё счастье моей семьи. Но пришли мои испытания. И вот именно теперь я вижу свет. Если я – капля в человеческом океане, я должна нести тяжесть и ответственность за эту каплю, никто и ничто не может избавить меня от этой участи и этой ответственности. И это и есть жизнь, а не те прежние мечты мои о личном счастье. Я только теперь начинаю жить как человек».
и кивнула головой стоявшей вдали Глаше. По лицу Глаши катились слёзы. Толпа сжимала и толкала со всех сторон неподвижно стоявшую Глашу, и видна была только её голова, которая качалась на волнах человеческого моря.
Мила вошла в вагон. Её руки не дрожали, когда она предъявила билет, когда подала военному контролёру паспорт. Она не боялась ничего. Как пустыня путешественнику, одиночество и молчание открывались ей среди обширного кипящего мира. Она благоговейно и спокойно вступала в эту пустыню, как отшельник в духовный подвиг, и не желала ничего другого.
Поезд двинулся в путь. Глашино лицо в слезах проплыло мимо, затерявшись затем в массе таких же заплаканных лиц. Мила прильнула к стенке вагона в своём уголку, тесно прижатая толпой пассажиров, сидевших и стоявших. Она, конечно, не знала никого из них.
Это было время, когда началось в России стихийное и слепое бегство от своей судьбы, невиданное доселе передвижение населения. Это было странное явление, психическое заболевание, массовая иллюзия надежды, что есть возможность скрыться от бедствий. Иными двигал тёмный инстинкт, смутные предчувствия; так бегут крысы с корабля перед его гибелью, тараканы так оставляют дом, которому предстоит погибнуть в пожаре. Глухой, необъяснимый инстинкт, предчувствие далёкой ещё, но идущей неуклонно гибели свойственны всему живому. Как когда-то гонимые староверы, охваченные религиозным порывом, разрывали все узы и уходили в глухие леса, в отдалённейшие углы России. Предчувствие катастрофы всколыхнуло всю Россию, и люди бежали: северные – на юг, южане – на север, из европейской России – в азиатскую и наоборот. Зачем? Не рассуждали, повинуясь инстинкту, не логике, без определённой цели впереди, без уважительных причин позади. Так металось население по России. Вдруг вспоминали, что где-то на юге живёт всеми давно позабытая одинокая тётя, и казалось, что спасение от бед именно с нею, только там, у неё. Передавалось шёпотом, что кто-то сказал кому-то по секрету, что за Уралом тихо и дёшев хлеб, что на Кавказе – благодать, что через Енисей революция никак не перешагнёт. Почта почти не работала, вести шли устно и передавались украдкой. В Сибири, например, за Байкалом, порядок полный, урожай обильный, населённость там негустая. Туда! туда! Там люди живут по-человечески: работают, пьют и едят, а ночью спят спокойно. И этому верилось, потому что хотелось верить.
Для одиноких вопрос был несложен: человек вставал и уходил неизвестно куда, покинув всё позади, – всё, и морально и материально, не видя, конечно, что в этом отречении от прошлого, в этой лёгкости, с какою он его отбрасывал, и заключалась победа революции, что он не боролся с нею, а способствовал ей, и что в том его гибель.
В семьях же выбирали. Один – помоложе и поздоровее, ходок, – отправлялся на разведку. Ему давались вещи для обмена и наставления разузнать, где живётся легче, и вернуться, а самое главное – принести побольше пищи. Контрреволюционеры стремились на окраины, где, по слухам, собирались армии для восстановления прежней России.
Правительство одинаково преследовало и уничтожало всех подозрительных. Уже было провозглашено, как один из девизов, что жалость к человеку – слезливое, сентиментальное и, в общем, постыдное чувство и не должно быть его у настоящего нового человека, настоящего сына революции. Пытка человека страхом нависла на долгие годы. Её способны были выдержать немногие. Кто не мог бежать, старался как-то сжиться с новой системой власти. Но эта политическая власть и сама то поднималась, то опрокидывалась, воюя и словом, и делом, но воюя беспрестанно, и быть с нею было так же опасно, как быть против неё.
Фаталисты оставались на месте. Они старательно изучали прошлые революции в странах Европы и на старом математическом базисе вычерчивали кривую современной им русской.
Выходило, что она не протянется долго и через десять лет иссякнет, жизнь войдёт в мирное русло. А пока в домах кричали голодные дети и, теряя силы, переставали кричать и умирали. Хоронили давно без гробов, в общих могилах, и мать несла скелетик, завернув его в старую юбку, сама шатаясь от слабости. На верхах власти говорилось: неизбежны жертвы при великих переворотах к общему благу человечества.
Изменился и средний человек. Бездомный, истощённый, запуганный, гибнущий от голода и холода, он кружился по родной земле, как чужестранец, в поисках приюта. Он был жалок и зол. Он был несчастен, злопамятен. Он не понимал, за кого и за что страдает. Видя настоящее, он никак не мог поверить в чудесное будущее. Он погибал то с молитвой – «не ведают, что творят», а чаще с проклятием на устах. В России никогда ещё не звучало столько проклятий, сколько их теперь посылалось молчаливо по адресу новой власти и каждого из её носителей. Этот главный, всё-таки неистребимый средний человек был не тот, какого хотело правительство; того человека, нужного им, надо было ещё вырастить и воспитать, этого же надо было пока что держать в страхе, в узде. Правительство боялось его и, так как в России людей было много, не жалея, истребляло его.
На «великое переселение» власть, далеко ещё не окрепшая, смотрела недоброжелательно, опасаясь, что где-то формируется, назревает что-то, преследуя, стараясь узнать. Средствами были допросы, доносы, пропуска, паспорта, аресты, тюрьмы, пытки и казни. Всё это разрасталось в громоздкие процессы; в подозрительных случаях допускалась расправа на месте.
Правда почти неизбежно вела человека к смерти; ложь могла и спасти иногда. Убедительные и подробные истории заботливо сочинялись и критически продумывались в оправдание и объяснение самой невинной поездки, случайных встреч, прошлых знакомств, родственных связей, короче – в оправдание законного желания живого, не повинного ни в чём человека остаться в живых.
Искусство лжи достигло изумительной высоты и самой художественной обработки. Свою правду человек замыкал где-то глубоко, в самых тёмных тайниках ума и сердца. Она была связана. Он сам больше уже не прикасался к ней. Он уже сам боялся её. Для Жизни он сочинял историю, выбирал роль и надевал маску. Встречаясь уже только в масках и на подмостках, люди не выходили из ролей, и никто никому больше не верил. Ложь стала частью человека в России.
На фантастическом фоне человек сочинял для себя историю своей жизни, поступков и убеждений. Какая литература, если б она была записана! Сочинял не писатель, в тиши, мирно сидя в кресле; сочинял человек полуголодный, гонимый, полубольной, но собирающий последние силы, чтобы избежать кивающего ему призрака безвременной насильственной смерти.