Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 45)

— Значит, это просто упражнение? — разочарованно спросил Рома.

— И да, и нет. Иногда — не просто. Иногда что-то даже и… Знаешь — был такой художник, Клод Моне.

— Это знаю. Про Руанский собор?

Конечно, Рома знал это. Как художник Моне рисовал один и тот же собор в разное время, больше тридцати раз. И всегда получалось что-то новое. Свет, настроение — всё менялось.

— Ну конечно, ты знаешь, — сказал Александр Николаевич, — я сразу понял, что ты тоже художник.

— Я? Нет.

— Ну чего сразу нет. Я вижу, как ты смотришь. Только художник может на что-то смотреть так долго.

— Да я не смотрю никуда. Я, может, просто туплю.

— Не думаю… Хотя — смотря что ты вкладываешь в это слово. Я тоже, знаешь, туплю иногда. Вот, например. — И он показал одну из работ. — Совершенно бездумно нарисовано, но интуитивно что-то в этом есть…

Но Рома уже смотрел на следующий рисунок:

— Можно?

Простой ручкой на блокнотном листе; снова — мост и река. Но ещё на рисунке был мальчик. Он стоял под мостом спиной, смотрел на воду. А из реки к нему подплывало что-то тёмное.

— Кто это? — спросил Рома.

— Черепаха, — пожал плечами художник.

А. Понятно. В нашей средней полосе в реке плавает большая черепаха. Совсем ничего особенного.

— А мальчик? Кто?

— Ты, — сказал вдруг художник.

Рома вздрогнул.

— Ну нет, я пошутил, извини. Просто ты на него похож. А так был у меня тут такой друг.

— Тут?

— Да, под мостом. Но это было давно, много лет назад. Он тоже приходил сюда каждый день. И кидал в воду траву.

— Как вы?

Художник смутился:

— Ну да… теперь вот и я. В общем, я его спросил тогда — зачем? И он ответил, что раньше у него была черепаха. А потом она убежала.

— Черепаха? Убежала?!

— Ну да. Он не видел, как она пропала. И родители клялись, что они ничего о ней не знают. Тогда он решил, что черепахе захотелось к воде. И она сбежала сюда, в реку. Поэтому он ходил сюда каждый день и кормил свою черепаху.

— Понятно, — сказал Рома.

Да, конечно. Всё понятно. Наверное, стой черепахой что-то случилось, и родители, чтобы не расстраивать мальчика, сказали ему, что черепаха сбежала. У Ромы так же было с хомяком. Сейчас он понимает, что хомяк вряд ли до сих пор живет в диких лесах, но одно время он в это верил.

— А потом он уехал, — продолжил Александр Николаевич про незнакомого мальчика. — Перед отъездом он попросил меня иногда подкармливать её.

— А как же зима?

Художник помолчал.

— Ты знаешь, я думаю, она у него вполне самостоятельная рептилия, отлично добывает себе пропитание. Но ей иногда приятно брать траву из человеческих рук. К тому же… я как бы передаю ей отчего привет.

— Вы её видели, что ли? — вдруг поверил Рома.

Художник не ответил. Ну да, глупость спросил, конечно.

— На, — сказал он и вдруг протянул Роме карандаш.

— Я не умею, — ответил Рома, но карандаш взял.

И нарисовал большой неровный круг, к нему добавил выступы с четырёх сторон и один подлиннее — голову.

— Вот, — усмехнулся он, — видите?

— Вижу, — сказал художник, — черепаха.

С неба полетели первые капли. Потянуло свежестью.

— Ну вот. Теперь тут куковать, да? Надо было раньше… ладно, теперь переждем.

Рома забрался к себе наверх, там всё же потише, теплее — не такой ветер. Художник попытался влезть в его укрытие, но оставил попытки: нога не позволяла. Он сложил все свои вещи, оставил лишь блокнот и ручку. Дождь начинался как будто издалека: смывал грязь с моста, пускал рябь по воде. Пробовал свою силу порывами раз, другой; потом снова стих. И, когда Рома уже начал думать, что обошлось, дождь наконец обрушился всей своей силой.

Небо потемнело, дальний берег с колокольней скрылся из виду за сплошной стеной воды.

Мост гудел, пел — казалось, дождь хлещет прямо внутри Роминой головы. Вода в реке кипела пузырями, ветер носился, врывался под мост, кружил там и снова вырывался на волю.

Но художник, казалось, не чувствовал холода. Он как будто держался за свой блокнот, хотя ветер трепал бумагу, вырывал из рук. Вдруг художник обернулся к мальчику — и Рома поразился: его лицо сияло восторгом.

— Дождь! Рома, ты видишь — какой дождь! — крикнул он.

А Рома смотрел, смотрел на этого странного человека, на гудящие длинные балки внутри моста, на кипящую от пузырей воду… и вдруг он увидел.

— Смотрите! Александр Николаевич, смотрите скорее!

Он снова сбежал вниз, и они уже вдвоём стояли у самой воды и смотрели, смотрели, как огромная черепаха величественно плыла под мостом, грациозно шевеля длинными, похожими на ласты лапами.

Дверь в Старом Городе

Роберт часто бывал в Вильнюсе. Они каждый год приезжали сюда к папиным друзьям, а потом они ехали дальше, в Палангу — на море. Но в этом году у папы оказалась срочная работа, и моря не получалось. Зато в Вильнюс на выходные поехали всё равно.

Роберт знал самые узкие улочки Старого Города как свои пять пальцев. Из-за светлых нестриженых волос его часто принимали за местного, литовца, и он легко объяснял прохожим дорогу, один раз даже по-английски.

Сейчас он шёл к высокой башне университета — там они договорились встретиться с папой. Ровно в пять. Роберт немного опаздывал — впрочем, как всегда, — и тут у него развязался шнурок. Есть такой бестолковый сорт шнурков — вечно развязывается. Роберт наклонился — и вдруг увидел дверцу. Это было очень странно; раньше он её не замечал. Может быть, потому, что она была маленькая — в половину его роста. Настоящая, обитая кованым железом дверь в каменной стене. Роберт зачем-то взялся за тяжёлое кольцо, и дверь со скрипом приоткрылась. Узкие ступени вели в тёмный подвал.

Роберт, конечно, был не такой дурак, чтобы лезть куда попало. Но в жизни бывают моменты, когда понимаешь, что не дурак — а всё равно лезешь. В общем, Роберт опустился на четвереньки и прополз внутрь. Правда, он тут же придумал себе котёнка. То есть если его кто-нибудь застукает в чужом подвале, то он скажет, что ищет своего котёнка. Хотя, похоже, здесь всё равно никого нет. И не было. Лет этак двести.

Ступеньки были узкие и стёртые, и пару раз Роберт чуть не загремел вниз. Пахло сыростью и грибами. Роберт поёжился и оглянулся — узкая щель света была уже далеко. Ничего себе подвал! Потом лестница повернула вправо — и вскоре стало совсем темно. Роберт включил телефон — осветились на миг низкие каменные своды, поросшие мхом, и экран погас. Села батарейка, как всегда вовремя! Зато кончилась и лестница, и начался просто длинный коридор. Роберт взялся левой рукой за стену. Он решил, что если туннель раздвоится, то он повернёт налево. Он читал, что при прохождении лабиринтов действует правило «левой руки» — если всегда держаться одной стороны, то не заблудишься. Но правило не пригодилось: туннель шёл прямо, только становился всё уже. Вдруг запахло тиной. Откуда здесь водоросли? Ведь до моря триста километров!

От папы, конечно, влетит. Хотя это ерунда. Найти подземный ход — такое, может, раз в жизни бывает! Время стало каким-то странным: может, прошёл целый час, а может — пять минут. А что, если этот туннель бесконечно длинный? Когда ему надо решать, что пора назад?… Стены какие странные. Больше похоже не на каменный подвал, а на настоящую пещеру. Ага, он стал видеть стены! Значит, откуда-то идёт свет!

Да, определённо становилось светлее. Вдруг пещера резко стала подниматься вверх; и неожиданно сквозь какие-то ветки он увидел небо. Вот и выход! Роберт продрался через кусты шиповника и сначала чуть не ослеп от яркого солнца. Зажмурился, открыл глаза — перед ним была высокая песчаная дюна, поросшая редкой жёсткой травой. Из-за неё раздавался мерный шум, будто где-то рядом шёл поезд. Вокруг росли кусты шиповника и молодые сосенки. Роберт взобрался на дюну и увидел море. Оно было большое. Море-море-море.

Роберт засмеялся. Ветер растрепал его волосы, бросил в лицо песком. Сильные волны набегали на берег, швырялись круглыми камешками. На соседней дюне стояла большая грязно-белая собака. Уши у неё были острые, как у волка. Она тоже смотрела на море и улыбалась, высунув язык. Кроме неё на пляже не было ни души. Роберт свистнул, собака лениво вильнула хвостом, но по-прежнему смотрела только на море. Роберт, увязая в песке, побежал вниз. Поднял несколько камешков, сунул в карман, отбежал от особенно длинной волны — она успела лизнуть его кроссовки. Ветер дул прямо в лицо, а Роберт стоял и смотрел на море. А потом пошёл по пляжу, поддевая ногой камешки.

Но тут у него опять развязался шнурок. Роберт наклонился, а когда поднял глаза — никакого моря не было. Он по-прежнему стоял на узкой улочке Старого города у знакомой стены — правда, дверца тоже исчезла. Роберт зажмурился, покрутил головой, открыл глаза — да, точно, он в Вильнюсе!

«Бам-м-м! — ударил колокол на башне Университета, — бам-м!» И ещё, и ещё — пять раз. Как, сейчас ещё только пять часов?! Ведь когда Роберт бежал на встречу с папой, было почти пять! Значит, ничего этого не было? Показалось?!

Роберт сунул руку в карман и достал морской камешек. Наверное, с прошлого года лежит. У него во всех карманах камни. Ничего не было, показалось. Роберт тряхнул головой и побежал скорее к башне.

…И тут он увидел собаку. Большую грязно-белую собаку с острыми, как у волка, ушами. Собака посмотрела на Роберта и, кажется, улыбнулась. И вдруг изо всех сил отряхнулась. И солёные морские брызги полетели Роберту прямо в лицо.