Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 43)

— То есть на лыжах стоишь. И можно далеко пойти. Так? Не против?

«Стою». Похвалил. Балбес, снизошёл тоже… Сейчас узнает, как я «стою»! Конечно, далеко. Иначе — какой смысл? И вот ещё что — мы на «ты»? Чего это вдруг…

Но я уже перестала думать об этом. Потому что мы перешли через дорогу по деревянному настилу (оказалось, можно даже лыжи не снимать) и оказались в лесу.

И в нём сразу три дороги, как в сказке… направо пойдёшь — широкая дорога, можно коньковым ходом, прямо — две укатанных лыжни, а налево — что-то среднее.

— Пойдём здесь, — махнул Максим рукой, — пока лыжники с электрички не набежали.

…И тут до меня дошло, что это не какое-то таинственное никому не известное место, медвежий угол, а прямо лыжная трасса, куда приезжают толпы народу на электричке, поэтому и укатано так хорошо, и ничего особенного… и немного жаль; но…

Как все-таки хорошо он идёт! Помпон прыгает где-то вдалеке… таким уверенным коньком рассекает… это мне он хочет что-то такое доказать, покрасоваться? Да нет, вряд ли. Похоже, я его не слишком интересую; выдали в нагрузку. Для мебели. Кажется, он реально любит эти лыжи, спортсмен, наверное.

Помпон исчез за поворотом, и я забыла о нем. Потому что вокруг — лес… и у меня две ноги, две руки, и всё это, оказывается, можно использовать по назначению — двигаться! Идти — не очень спешить, пусть его, этого Максима, понятно же, что я его ничем не удивлю. Просто иду… и вот… и вот уже — скорость… снег. Снег!

Попадались и другие лыжники, кто-то навстречу, кто-то и обгонял… пусть себе бегут. Люди… раза в четыре старше меня, но старичками их назвать язык не повернётся. Навстречу шёл мальчик с бабушкой, бабушка бодрая такая, а мальчик несчастный, в очках… бедный! Пыхтит… Меня так тоже папа учил, я помню.

Впереди иногда показывался Макс, оборачивался — ждал меня или иногда ехал навстречу. Но как только видел, что я здесь — разворачивался, и — нет его. В общем, хорошая тактика. Лыжи не для разговоров. Тем более не для разговоров с непонятной такой дочерью родительских друзей, которая, кажется, слишком много о себе думает…

Левой, правой. Нет… уже устаю; вот там, за подъемом, отдохну. Забраться бы туда… дышу… никак. Останавливаюсь. Вот я задохлик, конечно! Первый раз на лыжах за год, не считая трёх уроков физкультуры. Там-то что, там я лучше всех. Потому что в школе можно и не напрягаться. Нет, ну что я, в самом деле, не заберусь на эту гору! Да это не гора даже, так… средний подъёмник… ну!

Всё, ура! — дальше спуск, можно прямо сразу, без потери темпа. И вдруг!

Внезапно открытое место — и видно, как солнце в дымке и как все деревья тут стоят… и… да я не знаю, чего тут такого красивого! Просто — снег… деревья. И я всё равно, как дура, вынимаю телефон фотографировать. Хотя понятно же, что на фотографии ничего не будет видно. И что вся лента в этих прекрасных видах зимнего леса, которые я не выношу… почему-то в ленте не выношу. А сейчас… с собой не заберёшь всё равно, вот как бы запомнить?…

Холодные руки… телефон не реагирует. А-а, как холодно, давай же, снимай скорее, только не садись… только бы Макс не увидел. Почему-то это кажется глупым. Фотографировать зимний лес. Как все.

Скорее прячу телефон в карман, натягиваю перчатки… руки болят, пальцы стынут… спуск! Сжимаю-разжимаю пальцы, надо же, ведь на секунду только достала руки из перчаток, а больно чуть не до слез, даже не могу почувствовать радость этого спуска… и тут я проскакиваю мимо Макса.

— Ну чего, нормально? — догоняет меня он.

Я киваю.

— Не домой ещё?

Мотаю головой. Какое домой! Ещё не устала даже совсем… а руки скоро согреются, я знаю.

— Смотри — можно вот туда свернуть, там народу поменьше. Да?

Я киваю и иду за ним.

Мимо проехал человек с лопоухой собачкой. Он, значит, на лыжах, а собачка так радостно скачет следом.

Я ведь не как эта собачка, нет? Может, надо было сказать — нет, давай лучше пойдём туда. Чтобы какая-то самостоятельность. Хотя ладно. Он же здесь дома, хозяин — показывает мне, где лучше. Если бы мы были в моём Питере, я бы ему показывала, а он за мной ходил, и ничего такого. Понятно же.

Лес изменился. Из вот этого светлого места, из трассы для лыжников, из места для выгуливания детей и собак лес превратился в другое… совсем.

Вот — как я хотела. Тишина. Никого нет. Впереди только спина и помпон Макса, он идёт уже не спеша, то ли устал, то ли… то ли не хочет, чтобы я уставала. Бывает же такое, бульдоги могут быть внимательны к другим?…

И — деревья смыкаются над головой, мы будто в каком-то туннеле… звук лыж, только один звук. И вдруг — дятел! Я остановилась. А Максим нет, что ему, в самом деле — дятла не слышал никогда, что ли. Догоняю.

Вдруг впереди просвет, и Макетам стоит… ждёт меня. Мы вышли на просеку, наш путь пересекает линия электропередач, вышки ЛЭП. Макс стоит чего-то, замер, хотя я уже здесь… ой, что это?

Звук — как сотня сверчков, только громче. Электрический какой-то звук.

Макс обернулся ко мне — слышишь?

— Да. Что это — провода? — я стараюсь не показать ему, что дыхание сбилось… дышу, радуюсь остановке, но не хочу ему это показывать.

— Да. Снег идёт, снежинки трещат около проводов, всегда так.

Надо же, а я впервые слышу: кажется, сам электрический ток звучит. В этой тишине — очень странно. Да, снег идёт… мягкий такой.

Максим вдруг опять рванул вперёд. Ладно; постояли — и дальше. Нечего тут долго стоять… хотя я внутри вдруг оттаиваю — спасибо, спасибо, что показал мне. Я запомню.

Сначала не поняла, почему так тяжело стало идти… устала, что ли? Потом только дошло — мы поднимаемся. Лыжня то есть, то местами пропадает, и я иду по следам Макса. Темпа уже вообще никакого нет, просто идём, и мне вдруг стало так странно. Мы в лесу, совершенно одни, и с вот этим Максом, с которым только несколько слов и успели сказать.

Левой, правой. Руки зато согрелись, вот это хорошо. И вообще жарко. Ёлки, вернее — ели, огромные… на них шишки… ещё другие деревья, без листьев не поймёшь… за верхушками проглядывает призрак солнца в бледном нежном небе. Там, наверху, ветер беспокоит тонкие ветки; а тут — тишина.

И тут мы резко пошли в гору. Всё выше, выше… не могу… Макс оглядывается — помочь? (Это как он, интересно, собирается помогать?)

Всё, поднимаюсь елочкой. Медленно… расстегнула уже куртку. Сердце сейчас выпрыгнет, надо заниматься спортом, что ж моему организму такая ерундовая нагрузка так тяжело даётся… ещё два шага, ну, ещё! Давай… и хочется спросить уже, наконец — долго ещё? И вообще… куда мы идём?!

Максим остановился. Стоит наверху. Значит, уже недалеко, там просвет. Все светлее и светлее… ещё немного — и!

Лес кончился. Мы стоим на высоком склоне — внизу река и поле с коричневыми сухими стеблями и сухой травой, камыши сквозь снег, и деревня, и дым из трубы, и синий лес вдали чернеет, и ель сквозь иней зеленеет — нет, речка подо льдом не блестит, это если бы яркое солнце… сейчас нет. И хорошо — если бы тут было солнце — с ума можно было бы сойти от красоты. Я снимаю перчатку, трогаю в кармане ледяной телефон — да нет. Бессмысленно. Какой тут телефон; эта бесконечность, эта нежность…

Оборачиваюсь — Макс стоит без шапки, тоже в распахнутой куртке, и смотрит. На всё это. И… и лицо у него. Как же я… как же я не рассмотрела! При чем тут собаки, выдумала тоже бульдога какого-то…

Если слепить такую голову из белого гипса — можно поставить её в кабинете рисования. Неловко так разглядывать человека, и после шапки у него волосы смешные… но при чём тут… видно же, какое лицо!

Максим вдруг смотрит на меня. Прямо на меня, я даже вздрогнула. Не улыбается, просто смотрит, легко так. Ничего нет такого страшного в том, чтобы разглядывать человека — тем более, может, никогда больше его вот так не увидишь. Пусть…

— Красиво? — спрашивает он. И наконец улыбается — одними глазами.

И я вдруг задохнулась от этого, от того, как он сказал. Вот так просто. Вот так — без страха показаться смешным или там ещё чего… и что тут ещё скажешь. Если красиво! Так красиво, что…

— Да, очень.

Мы ещё так молчим. И я понимаю, что сейчас это кончится. И больше никогда не будет.

— Не замёрзла? — спрашивает он. — Анна-Мария?

Ой…

— Откуда ты знаешь?…

— Что ты замёрзла? — вот, он теперь смеётся по-настоящему.

— Да нет… нет, — моё имя. Ты знал?

— Так мама все уши прожужжала перед вашим приездом!..

…Ну вот… а я не знала, как сказать, что я никакая не Аня.

— А у меня смешная фамилия, скажи? Просто ужас…

— Да, — отвечаю я, и сразу пугаюсь — вот же чего ляпнула. Но он смеётся. И спрашивает ещё:

— Точно не замёрзла?

И вдруг подходит… делает два приставных шага на своих лыжах и берет меня за руку. Просто — берет за руку, вот этой своей огромной рукой, как у взрослого. Вот же — медвежья лапа, тёплая. Горячее, чем у меня.

И смотрит не на меня, а вот на это всё. И я тоже стою и смотрю. Не на него. Хотя и на него тоже.

— Скоро уеду, — говорит он, — немного жаль. То есть буду приезжать, конечно — но сюда уже будет не выбраться.

— Куда уедешь? — спрашиваю я.

— Ну, поступать буду, хочу в училище после девятого.

В какое? В военное, наверное… или бывают какие-то спортивные?

— В какое? — спрашиваю я.

— В художку, — вдруг отвечает он.

— К-куда-а?… Ты — рисуешь?!