Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 41)
И увидел, как это красиво. Когда дождь.
Он шёл такими волнами, это было видно на воде. И домов почти не видно. И стало казаться, что на берегу стоят не просто пятиэтажки, а какой-то волшебный город.
И я остановился. И понял, что ни на какой русский я не пойду. Потому что… потому что не так-то это и важно.
Мама любит говорить, что бывают такие дни, которые начинаются как ужасный ужас, а потом всё заканчивается хорошо. Она так с папой познакомилась — опоздала на поезд. И тоже был дождь, и она стояла вся несчастная, смотрела, как уносится последний вагон.
А потом развернулась и пошла на вокзал, и навстречу ей шёл прекрасный принц в мокрых очках.
Но сейчас ничего такого не было. День обещал быть ужасным: кровь, потом тестирование. И вечером ещё музыка, которую я уже не знаю, как дотянуть.
И тут ещё троллейбус сломался. И дождь.
Но мне неожиданно стало хорошо и ясно в голове. Потому что… я понял, что на русский уже опоздал, нечего и бежать. И вечером в музыкалку тоже не пойду.
Достал телефон, согнулся, чтобы на него не капало. И написал: «Всё ок, я в школе».
И потом добавил: «На музыку я больше не пойду, я решил».
Как-то вдруг оказалось всё легко и свободно. Хотя ничего такого не случилось — просто дождь.
Я дошёл до школы только через час. И не очень понимал, зачем мне вообще туда идти в таком виде. Вот… куртку повешу сушиться, обувь, предположим, тоже… а джинсы как?…
Дождь кончился.
И тут из школы вышла Майка. А я стоял, как кот после душа — и смотрел на неё. Издалека. Хотя она шла совсем близко, но я смотрел — издалека. А потом опустил глаза на свои хлюпающие кроссовки и увидел на них бурые капли. Поднёс руку к носу — да, точно. Это из носа кровь капает.
А Майка взяла и подошла ко мне.
— Яш, что случилось? — сказала она. Вот так просто взяла и сказала.
— Ничего, — сказал я и закрыл рукой нос.
— Подожди, я сейчас… — и она стала искать в рюкзаке салфетки.
А потом она вытирала моё лицо.
А я стоял и смотрел на неё. Просто — стоял и смотрел, опустив руки, как дурак. А потом засмеялся.
— Ты чего? — испугалась она.
— Помнишь, Ирина сказала… на русском кровь из носу быть.
И она поняла и тоже засмеялась. И всё стало очень просто. Просто-просто.
И опять пошёл дождь.
Первое мая
— Я поеду в Барселону, — сказала Полина.
Артём — в Питер на майские. Близнецы Птичко — в лес, «на природу», с палаткой. Ваня, конечно, в городе: у него родители актёры, на выходных самая работа. И Ваня вечером к ним в театр, а так весь день — свободен.
— А ты куда, Варь? — спросила меня Полина. Куда-куда. Уж не в Барселону, конечно.
— На дачу.
И только другой Ваня, Кузьмичев, сочувственно хлопнул меня по плечу: понимаю, бро.
Кузя, значит, тоже на дачу.
Ваня, который не Кузя, ещё предложил:
— Может, я тебя в театр пригласил? Давай? Отпустят?
— Нет, Вань, спасибо. Должен же туда кто-то ехать.
Хорошие у меня одноклассники всё-таки, добрые. Полина ещё пыталась шоколадкой угостить. А я гордо не взяла. И зря: Полина хотела как лучше, она же не виновата, что у неё нет дачи.
Хотя в детстве я дачу очень любила. Трава, деревья, рядом пруд и глины сколько хочешь; можно носиться где угодно — на велосипедах до станции, а то и до водонапорной башни — меня с братьями везде отпускали. Петя мне сделал качели, а Андрей — воздушного змея. Гриша находил залежи хорошей глины, и мы лепили, лепили, а потом пытались обжечь наше творчество на костре. Петя с Андрюхой иногда ещё ныли, что им приходится меня с собой везде таскать, а Гриша — никогда, он же двоюродный, только дачный брат.
А потом внезапно дача превратилась в место бесконечной непеределанной работы. В прошлом году я даже велосипед не доставала ни разу. Мальчишки стали слишком взрослыми для прополки клубники — и я осталась со своими грядками в одиночестве. И ещё посуду за всеми мыть холодной водой, и полностью не отмоешь… Я бы лучше вообще не ела там, так не люблю посуду эту дачную!
И если летом можно, скажем, схватить клубнику, потом смородину или малину и собирать с Андреем яблоки, с Гришкой вишни или просто спрятаться в зелёных кустах и тихонечко рисовать (я в прошлом году открыла для себя ботаническое рисование вот этой разной травы, со всеми подробностями) — то сейчас на даче голая земля. Вернее, грязь. На дороге грязь, на участке грязь и в домике тоже… ужас. И разгребать это всё мне с тётей Галей, Гришиной мамой. Да-да, наверняка — всё мыть. Что там ещё сейчас делать? Полоть ведь нечего ещё.
Самое ужасное, что я первый год еду на дачу одна. Самый старший мой брат Петя уже давно уехал в другой город, а потом и в другую страну. Андрей в армии. А Гриша — мой Гриша! — укатил на какие-то сборы, в Крым. На море!!!
Мои родители на майских работают, так что я еду на дачу помогать тёте Гале, мы с ней там будем вдвоём.
В электричке я смотрю на одну женщину. У неё ярко-оранжевые лаковые туфли — и совсем не подходящее к ним усталое лицо. Как она собирается по нашей грязи пробираться?
Начинаю её рисовать. Сначала ноги, потом лицо. У меня раньше все скетчбуки были про ноги; лица боялась разглядывать, неудобно. И рисовала обувь во всех ракурсах. Сейчас научилась: смотришь сначала в окно, а потом будто бы мельком — на человека. Схватываешь главное — и рисуешь.
Перед моей станцией женщина вынула из сумки кроссовки и стала переобуваться. Конечно! Оранжевые завернула в пакет, убрала. Вышли мы с ней вместе, но пошли в разные стороны — она свернула к Парамонову, там вообще непролазная грязь, и кроссовки не помогут. Да, понимаю теперь её лицо.
…Вот сейчас приду, надо будет тоже переодеться в это всё старое, дачное. Терпеть не могу. И пить чай из треснутой кружки. Нет уж, лучше безо всякого чая. Я иду осторожно, по самому краю глинистой лужи. Из жухлой прошлогодней травы торчат на длинных стебельках жёлтые головки мать-и-мачехи. Спасибо тебе, мать-и-мачеха, за поддержку, отправлю тебя Ване, который не Кузя, пока интернет ещё ловит.
Тётя Галя мне обрадовалась:
— Варя, наконец-то! А то я тут одна с самого утра… чай будешь?
— Нет, спасибо. Вы мне лучше скажите, что делать нужно.
Чего уж теперь, лучше сразу.
— Хочешь, Гришкину рубашку надевай — я всё перестирала.
Вот это сюрприз! Вместо грязной замызганной одежды — чистая клетчатая рубашка, мягкая от многих стирок. Гришина! Я даже обрадовалась. И тут второй сюрприз: на крыльце тётя Галя ждала меня с лопатой.
— Надо бы перекопать, а я спину потянула… тяжело, конечно, но ты, может, попробуешь?
— Копать? А как?
— Ты что, Варвара, лопату в руках не держала?
— Тёть Галь, у меня три брата! Мне никогда не давали копать!
…Я нажала сапогом на лопату — и она легко ушла в землю, я-то думала, будет трудно! А ведь не так и тяжело, земля разноцветная — серая и рыжая, таких нежных оттенков… иногда выходит пласт коричневой глинистой почвы, а иногда — рассыпается… Червяки! Ух ты, мы с Гришей всегда их любили! Собирали, кормили травкой, строили им шалаш… Два червяка вместе! А этот какой толстый!
Я аккуратно переношу их в другое место, чтобы не разрубить своей лопатой. Хотя Андрей и говорил, что им это не вредит — голова живёт себе дальше, а хвост новый отрастает… ещё Андрей рассказывал, что у них жидкий скелет… Как выглядит скелет червяка?…
Я переворачиваю пласт земли, разрубаю его — и он распадается, крошится, вытягиваются светлые корни, длинные, цепкие. Я в детстве любила корни одуванчика — копаешь, копаешь и никак не вытянешь целиком, такие крепкие, как морковки! Гриша говорит, их можно есть, если правильно приготовить.
— Как ты хорошо копаешь! — вдруг говорит мне тётя Галя. — Да у тебя талант!
— Да, во мне был скрыт копатель все эти годы! А вы мне не давали никогда!
— Смотри, не увлекайся — спину береги, отдыхай вовремя.
А чего — спину? Легко же! Это раньше скрывали от меня, что есть такая радость — копать! Говорил и — это мужское трудное дело, а мне подсовывали скучную прополку. Я нажимаю ногой на лопату, она входит в землю — и я переворачиваю ком земли, ещё… Вышло солнце, жарко! Совсем жарко! Пришлось снять тришкину рубашку, остаюсь в майке. Быстро идёт, уже целая грядка готова!
…Я не думаю о том, что тётя Галя посадит тут картошку, которая потом вырастет, и мы будем её есть. Всё равно дачная картошка вырастает мелкая и неинтересная, она вкусная только в самые первые дни, а как полежит — портится, становится хуже магазинной. Мне не нужна никакая картошка. Мне просто нравится копать.
И кажется, что земле тоже это нравится, моё копание. Что земле от этого хорошо — я наполняю её воздухом, разбиваю спекшиеся, залежавшиеся комки… Вот для Андрея любая работа была — борьба, он бы и сейчас брал землю приступом, кричал бы особо трудным комьям — на, получи! Вот тебе! — ну, не сейчас, конечно, а много лет назад.
А мне кажется — я не враг земле, а помощник, она же не может сама себя перекопать… а ей хочется. Как мне хочется после долгого дня расчесать волосы, освободить голову — так и ей. Освободить после зимы, разворошить, чтобы земле было свободно, и в ней потом будет расти всё — и картошка, и сорняки, мне не жалко — пусть всё растёт!
Я только сейчас начинаю уставать — совсем чуть-чуть. Сколько, оказывается, скопилось во мне силы — во время долгой зимы, спячки, когда лишь бы добежать до троллейбуса и опять замереть, и потом сидеть над рефератами, над задачами, над телефоном, над скетчбуком… Я так люблю рисовать и всегда только и жду — когда можно будет взять в руки ручку, карандаш или маркер. Но сейчас — не хочется! Хочется только копать, переводить свою силу в землю, надо же, какая бывает простая вещь — радость движения!