Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 40)

Наконец на чистый пол положили надувной матрас, а сверху моё одеяло. И акулу, у меня была такая игрушечная рыба, такая мягкая, я раньше не понимал, зачем мне её подарили. А теперь понял.

Лёг на своё одеяло, обнял акулу и закрыл глаза.

А потом услышал, что папа расстегивает чехол и достаёт виолончель.

Зачем виолончель? Вот сейчас, здесь — виолончель. Зачем? Мы вымыли комнату… стало немного лучше, если вообще тут может быть лучше. Как… как тут вообще можно жить. Это только если вообще не дышать. Сколько можно вот так, без воздуха? Месяц, год… И теперь, наверное, надо вещи разобрать… Дел полно, скоро ночь! А папа — виолончель!

Это как раз то самое, что папа умеет делать руками. Он виолончелист.

— Данька, ты не спишь?

Я помотал головой, не раскрывая глаз.

И тут услышал легкое касание струн, это папа пальцами проверяет — настроено, нет? А потом и смычком… так… несмело. Пробует звук. И вот… струна отзывается… ещё, и ещё! И наконец папа берет первую настоящую, взрослую ноту — и спускается от неё вниз, пока не доходит до нижней открытой струны «до».

И комната… ответила.

Никогда в нашей предыдущей квартире, такой хорошей, чистой и удобной, виолончель не звучала так.

Вся комната наполнилась звуком, поплыла; мне казалось, что я теперь внутри огромного музыкального инструмента, у которого стены поют. Папа играл — и потолок будто становился выше, он рос, как купол.

И я почувствовал, что дом этот очень старый и тут жили самые разные люди. И дом их всех помнит; и так же теперь запомнит нас.

Я открыл глаза и увидел своего кашалота. Он отправлялся в путешествие по волнам синего карандаша и ещё дальше, и я вместе с ним.

Папа играл, и комната слегка раскачивалась.

А потом он сказал:

— Ну что же… теперь можно и чаю выпить.

— Поиграй ещё, — попросил я.

И он играл ещё, а я думал, что виолончель очень старая. И дом — старый, и кто знает, может, они с нашей виолончелью уже встречались раньше. И теперь говорят о своём… вспоминают. Или наоборот: мимо много лет ходил человек с футляром. Сначала он был маленький, а потом вырос, стал профессором в Консерватории. И всё ходил и ходил мимо. А комната надеялась, что когда-нибудь услышит, что же он носит такое в своём огромном футляре. А потом он перестал ходить… и комната стала забывать про него, но все-таки ждала. И дождалась.

Стола у нас не было, и мы пили чай на подоконнике. А мимо шли люди, и мы иногда слышали обрывки их разговоров.

…Утром я проснулся от звука рвущейся газеты. Открыл глаза и увидел: на подоконнике стоит папа и отдирает газету от окна. А потом он протер окно тряпкой и ещё салфеткой — и я увидел небо.

Если бы у нас был диван, то с него было бы видно только стену дома напротив. Но именно снизу, с моего матраса угол зрения позволял увидеть небо. И оно оказалось ярко-голубым.

— Даня, смотри — солнце!

И правда — солнце отразилось в окнах соседнего дома и зайцем проникло в наш подвал.

Мой кашалот на стене перемигнулся с акулой.

И тут ударил колокол. Оказалось, церковь совсем рядом. И комната вся наполнялась звоном, как вчера — виолончелью.

Вчера папа не убрал её обратно в чехол, просто положил боком на пол, и она спала рядом со мной, отвернувшись к стене.

Звук проникал в комнату и оставался здесь, колокол всё ещё звонил. Я приложил ухо к деке из тёмного дерева и услышал, как виолончель резонирует, отвечает ему.

Хорошая комната: звук и солнце. Конечно, прорвёмся, как же ещё.

Дождь

— Кровь из носу всем быть! — сказала Ирина Михайловна.

Вот же дурацкое выражение, при чём тут кровь? Какое-то тестирование по русскому третьим уроком. Можно подумать!

Третьим уроком, значит. Успею, конечно. Потому что утром я иду в поликлинику — кровь сдавать. Не из носа, конечно, но всё равно обидно. Потому что если пропускаешь из-за врачей что-то занудное — то хоть какой-то плюс. А сегодня у нас первая пара — информатика, мой любимый урок. У нас учитель хороший, так бывает — повезло. Я по четвергам иду в школу с радостью — на его урок! А тут — как раз кровь сутра. Информатика мимо, а русский — пожалуйста. Ужас какой-то.

Я бы и на кружок ходил, его тоже Антон Алексеевич ведёт, но у меня в это время музыка. Уже не знаю, как и допинать эту музыку — последний год, восемь месяцев осталось.

В общем, сегодня такой день: проснулся утром и сразу понимаешь, что уже опаздываешь. И так будет весь день: поликлиника, школа, потом домой, потом музыка. Выдохнуть можно будет только в девять вечера. И то не факт.

Мы с мамой примчались в поликлинику, парковались сто лет… надо было мне вперёд идти, занимать очередь, но я один не пошёл. И вот пожалуйста — очередь в километр. А я так хотел хотя бы на вторую информатику успеть!

Тренькнул телефон, сообщение. Я на секунду представил, что это Майка. Что она спрашивает — ты где? Но это Перцев. Я ему обычно подсказываю на информатике, вот он и интересуется моей судьбой.

…Вообще-то это и не может быть Майка. Она мне не то что никогда не пишет, мы с ней и не разговаривали ни разу, кажется. Потому что — как?…

В общем, я сидел в очереди и старался не думать про это, про кровь. А думал, что скоро закончится музыкальная школа, последний год… каких-то восемь месяцев. И всё. И я буду ходить на кружок информатики и вообще — куда захочу! Надоело мне… но мама считает — надо окончить. Хотя, если честно, я бы ещё в прошлом году сбежал. Никаких сил уже нет.

Пока мы сидели в очереди — маме названивали с работы и она поняла, что не успеет меня потом в школу отвезти.

— Может, такси тебе вызвать? — предложила она. Ну, такси так такси.

И тут подошла наша очередь.

— Имя, фамилия?

— Яков Дьяков.

Терпеть не могу… зачем меня так назвали, в рифму?! Отдельно Яков — ещё ничего, но вместе!..И в кабинете меня ждал неприятный сюрприз: кровь не из пальца, а из вены! Ужас какой-то, хорошо, что я не знал! Потому что я один раз сдавал уже из вены, и… не очень хочу об этом вспоминать.

— Яша, на выдохе, — сказала мама.

И, кажется, сама выдохнула вместе со мной. Да — любую боль надо принимать на выдохе, так легче.

На этот раз обошлось получше. Я даже самостоятельно вышел из кабинета. Сижу там, в коридоре. Разглядываю, как паркет плавает волнами. Даже красиво.

— Как? — спросила мама.

Минуту назад я думал, что сразу помчусь в школу на такси, но сейчас сама мысль об автомобиле… в общем, меня и обычно слегка укачивает. А сейчас я совсем не смогу. Совсем. Пройтись бы.

— Мам… я на троллейбусе лучше поеду, не надо такси, — сказал я. — А ты иди на работу, я сам.

— Яша, ну как я поеду! Ну что ты… голова кружится?

В общем, она успокоилась только, когда посадила меня на троллейбус. И велела написать, когда буду в школе.

…Казалось бы, зачем писать? Вот троллейбус, вот я!

До школы семь остановок, не сворачивая…

За окном пошёл дождь, окна запотели. Я ехал один на заднем сиденье и рисовал на стекле. Вернее, писал.

— Да, не май месяц! — громко заявил мужик, вошедший на остановке, и отряхнул свой зонт прямо на меня. Я испугался и стёр это своё «Май», хотя он не видел, конечно. Это просто так совпало.

А потом троллейбус дернулся и остановился.

— Чего там ещё? — крикнул мокрый пассажир.

— Дальше пешком, — объяснил ему водитель. — Тока нет. Или ждите…

Э-э-э-э… вот и успел на информатику. И зонта у меня нет, и даже куртка сегодня без капюшона. Потому что «Яндекс» ничего такого не обещал! Откуда этот дождь вообще?!

— Дураков нет в такой дождь выходить, — заявил мой сосед, — будем ждать.

«Дураки есть», — подумал я. И вышел.

Дождь был несильный. Сначала. А потом стал сильный, но мне уже было всё равно.

Я шёл и шёл. Если я сейчас пойду быстро — очень быстро — то ещё успею к третьему уроку, на это тестирование по русскому. Надо успеть. Спине было тепло, потому что рюкзак грел. А ноги довольно быстро стали мокрыми. Но в кроссовках ещё было тепло внутри, а вот над коленями джинсы уже промокли насквозь, холодно. Зато голова уже не кружилась, совсем!

Я бежал через мост и вдруг… вдруг посмотрел на реку.