Нина Че – Дурдом (страница 2)

На Танин вкус вполне достаточно и декабря с январём, чтобы насладиться этими радостями, а февраль вообще лишний. Хотя, если подумать, то за февраль обидно! Вот скажите, граждане хорошие, за что мы с ним так? Кому-то досталось аж по тридцать одному дню, а ему, бедняге, всего двадцать восемь, и лишь раз в четыре года с барского плеча дополнительный паёк – плюс один, как десятку к пенсии, чтоб не возмущался. Ну ладно, февралю сделали обрезание, чтобы хоть на несколько дней приблизить весну. Июлю и августу тоже по праву перепало по тридцать одному: летний день год кормит, а два лишних дня – это два года корма. А октябрю за какие такие заслуги? Январь тоже неоправданно растянут. Если октябрь с январём в добровольном порядке пожертвуют по одному дню в пользу братца-февраля, как раз в нём будет тридцать, как во всяком порядочном месяце. Не хотят добром отдать, силой отнять и поделить, опыт в стране имеется!

И вот, наконец, сила Танинового намерения сработала – вторую неделю с середины января было плюс три и лил дождь. Осторожно ощупывая в луже под ногами льдистое дно, Таня всё же поскользнулась, но успела ухватиться за нависающую над тропинкой ветку – реакция у неё была отменная, спортивная. Голова под меховой шапкой мгновенно вспотела от выброса адреналина, и Таня насупилась – вспомнила бабку из магазина. Оттуда, из магазина, она и шла, так ничего и не купив. А не купила ничего из-за той самой бабки, так её поразила беспредельная бабкина наглость.

Дело было так: вошла Таня в двери, влагу снежную с шапки стряхнула, перекинула предусмотрительно сумку на живот и выудила из неё кошелёк. В кошельке лежала одинокая банкнота в полтинник – остатки жалкого аванса – и ключи от квартиры. Чтобы не топтаться лишнего в тёмном подъезде, ключи сразу вынула, переложила в карман куртки. И тут обнаружила вместо полтинника пустоту. Таня мгновенно обернулась, уловив за спиной движение, и обнаружила сзади эту самую старуху, поймавшую купюру прямо в полёте! Таня улыбнулась, готовая поблагодарить расторопную бабуську, но не тут-то было – вместо ожидаемого «девушка, вы деньги обронили», бабка круто развернулась на стоптанных каблуках и резво потрусила к выходу с ЕЁ деньгами! Таня так оторопела от подобной наглости, что несколько секунд простояла в пустом зале гастронома прежде, чем окликнуть нахалку.

– Эй, женщина! – заорала она вслед старухе. – Вообще-то это моя купюра!

Старуха действовала так решительно, что в голову закралась робкая мыслишка, что банкнота вовсе не её, Танина, что свою она где-то до магазина посеяла, а бабулька, может, вообще мимо проходила. Поэтому она ожидала отпора и справедливого недоумения. Однако ничего такого не случилось: не поднимая головы, бабка молча сунула деньги Тане. Раздуваясь от негодования, Таня так же молча убрала их обратно в кошелёк и вышла на улицу, напрочь забыв, зачем нелёгкая занесла её в гастроном.

Ну и народ – на ходу подмётки рвут! А потом в общественном транспорте этот божий одуванчик будет громче всех орать, возмущаясь обнаглевшей молодежью и падением нравов! Таня вообще заметила, что тем, кто уважения не заслужил, приходится его требовать.

Низкое влажное небо тяжело наваливалось на плечи, подумать только – всего четыре, а темно, будто сумерки! Выбирая клочки чистого асфальта и ступая по льду, как по минному полю, Таня пробиралась всё ближе к дому, когда ухо уловило какой-то звук. Она замерла и насторожилась. Кожа под одеждой ощетинилась крупными мурашками. Вслед за подозрительным звуком раздался то ли стон, то ли птичий вскрик, а затем глухой звук удара о землю. Ещё до того, как обернуться, Таня поняла, что ЭТО. Сердце тревожно оборвалось в желудок, вызвав резкий приступ тошноты. Она обернулась.

На снегу, под стеной панельной пятиэтажки, темнело тело. Мимо прокатился круглый цветной предмет, который порывом ветра утянуло за угол дома. Тогда Таня и услышала этот сверлящий душу визг, поднимающийся к темнеющему небу, дробящийся о стены нахохленных домов и опадающий обратно на землю острыми осколками. Она перевела дух и набрала в лёгкие побольше воздуха – звук исчез – и только тогда поняла, что визжала она сама. В паузе между вдохами кто-то внутри головы спокойно сказал:

– Полно, не видишь, они только напугались.

Действительно, Таня заметила, как в двух окнах осторожные жильцы задёрнули шторы, а в одном мигнул и погас свет. Граждане, чьи сердца ждали перемен, очень настороженно отнеслись к их приходу и предпочитали не высовываться, если дело не касалось непосредственно их.

– «Пожар» надо орать, не помнишь, чему на курсах самообороны учили? – скучливо проворчал голос в голове.

Таня мысленно согласилась и захлопнула рот. Судорожно вздохнув, она пронзительно заорала:

– Пожар! Горим!!!

Тут же захлопали форточки и сквозь подступающую темноту Таня услышала женские и мужские встревоженные голоса и вскрики.

– Ну всё, теперь без тебя справятся, – похвалил внутренний советчик.

Таня вяло удивилась, сколько же всего успело произойти в голове за то короткое время, что она визжала, но тут её накрыла с головой горячая волна адреналина, выброшенная в кровеносную систему, накрыла и поволокла в густую бурую тьму бессознательного.

***

Рывшийся в соседней помойке бомж вздрогнул и обронил что-то обратно в контейнер – морозную тишину разорвал пронзительный, сверлящий барабанные перепонки женский вопль. Большой чёрный пёс у его ног дрогнул ушами, шерсть на его спине встала драконьей гривой.

– Шшш, Кант, – тихо окликнул бездомный. – Нам не нужны неприятности.

Одновременно с визгом порывом ветра мимо пронесло пёстрый предмет, нелепый для января. Зонт был нелепым до клоунского, каждый из клиньев другого цвета – голубого, цыплячьего, алого, фиолетового. Рассмотреть его в подробностях бездомный не успел: от угла дома метнулась тень, подхватила увязшего в кустах беглеца, ловко сложила и мгновенно скрылась за домом.

Бомж озадаченно повертел головой и вернулся к прерванному занятию – подтянулся и быстро извлёк из контейнера несколько крохотных томиков. Воровато оглядываясь, сунул добычу за пазуху,

тихо свистнул собаке и поспешил прочь из неспокойного двора, черепашьи втянув в воротник голову.

Маша

1994

Мама сердилась. Она обычно сердилась и ругалась, когда Братик кричал. Тогда надо было сидеть тихо, не высовываясь из-под кровати, и не шептаться с Мишей. Они и сидели, молча прижимаясь друг к другу.

Брат кричал, выгибаясь спиной и колотя ногами по полу. Маша слышала ласковое мамино бормотание и тихие уговоры, перешедшие в шёпот. Шёпот сменился на колыбельную, под которую уснули и они с Мишей.

Утром Миша тихо скулил, глотая слёзы и придерживая живот обеими руками. Вчера в животе пекло и тянуло, а сегодня начало дёргать, и дерготня эта становилась всё сильнее раз от разу. Особенно невыносимо резало ночью. Мама накрошила в ложку горьких таблеток, сунула в рот, велела запить противной тёплой водой и не ныть. Миша выпил и запил, честно стараясь не ныть, потому что с Мамой шутки были плохи. Но выходило не очень: нытьё прорывалось само изнутри Миши, вне зависимости от его желания и крепко закрытого рта.

Маша ласково гладила его по руке, робко и испуганно заглядывала в глаза, но больше помочь ничем не могла.

На третий день, когда дёрганье перешло в рези, почти непрерывные, дышать стало тяжело и горячо, и Миша скулил, не прекращая, сверху нависло красное от гнева Мамино лицо.

– Вылезай, – велела она резко.

Корчась от боли, Миша боком выполз из-под кровати. Маша вынырнула следом.

– Тебя звали? – нахмурилась Мама.

Маша помотала головой.

– Ну вот и марш обратно! – отрезала Мама.

Отвернув покрывало, Маша смотрела, как Мама взяла Мишу за плечо и повела – почти поволокла – в тесную тёмную прихожую. Там она что-то сняла с вешалки, отперла дверь, и они вышли прочь. Дети почти никогда не покидали квартиру, только однажды, когда у Миши заболел зуб и он хныкал несколько дней, Мама водила его к доктору по медицинской карте брата и вернулся он весь в соплях, зарёванный и без двух передних зубов. Маша оставалась дома одна, слушая, как брат равномерно стучит железной машинкой по столу, раскачиваясь на стуле.

Наверное, Мама опять повела Мишу к врачу.

Вернулась она поздно, за окном уже стемнело, и одна. Швырнула ключи на полку, шваркнула туалетной дверью и даже обожаемого сына – а Маша знала, что Брат, в отличие от них с Мишей, настоящий Мамин сынок – не обняла перед сном, молча напихала ему в рот картофельное пюре, придерживая за щёки, помыла и отвела в постель. Накормить Машу она забыла, а та не напомнила о себе и тем более не рискнула спросить про Мишу – Мама в гневе была скора на расправу, и рука у неё была тяжёлая, хоть и маленькая. Они всегда чутко улавливали Мамино настроение, в последнее время всё чаще мрачное.

Раньше Мама была добрая, Маша помнила, как они сидели вечерами все вместе на продавленном диване, и она читала сказку им всем, а не только Братику. А ещё они смотрели мультики по телевизору. Телевизор был чёрно-белым, пузатым, но она живо представляла себе недостающие цвета.

А потом всё изменилось: Брат стал чаще капризничать, плеваться едой, выталкивая изо рта кашу, брыкаться и биться головой о стол. Он больше не интересовался играми и игрушками. Мама тогда долго качала его на руках, шепча «чи-чи-чи» и «шшшшш», а им велела не высовываться и не попадаться на глаза. Из-за этого Мама стала нервная и сердитая, а под глазами у неё залегли тяжёлые сиреневые тени.