Нина Че – Дурдом (страница 1)
Нина Че
Дурдом
Глава
Ведьма
1995
Скосив глаза вбок, Катька украдкой наблюдала за ведьмой.
Тварь эту она ненавидела и боялась, хотя и была неробкого десятка. Ненавидела в ней всё: сухие сомкнутые губы, подчёркнуто презрительную отстранённость, а в особенности бездонные пустые рыбьи глаза. И глаза эти, вытянутое, как язык, бледное лицо с высокими скулами, тонкие, лошадиные лодыжки, бесили Катьку, в чём она не желал признаться даже себе: была в ней, заразе, какая-то порода и утончённость, которой не было в ней самой. На ведьмином фоне казалась Катька себе самой беспородной дворнягой, с круглым простецким лицом, глуповатыми выпуклыми глазами и коротким вздёрнутым носом. Не говоря уж о веснушках, чёрт бы их побрал!
Присутствовала в этом, по Катькиному мнению, вселенская несправедливость и подлая насмешка судьбы, зачем-то замаскировавшей ведьму под нормального человека.
Ведьм да колдунов любой специализации нынче развелась тьма, чего только ни предлагали – от избавления от зависимостей до снятия сглаза и возврата в любящие семьи блудных мужей. Была ли Ведьма настоящей колдуньей, Катька ответить затруднялась, да только, случайно или нет, а когда в первые дни после её прибытия Рябая Зойка, у которой на воле осталась обожаемая пятилетняя дочь, плюнула Ведьме в жидкий суп-баланду под молчаливое одобрение других баб, и та, исподлобья воткнув в Зойку ледяной взгляд, не разжимая бледных губ сквозь зубы прошипела единственное слово: «Прокляну», а вечером же разболелся у Зойки передний зуб. Маялась, бедняга, двое суток, пока не вырвали – со стоматологией в стране бесплатной медицины и на воле было так себе, а уж тут и вовсе не церемонились. Так и ходила с тех пор со старушечьей щелью на самом видном месте, но длинный язык оставшимися зубами благоразумно прикусила.
Бойкая Анька, не сделавшая выводов из Зойкиной беды, громко сказала, что душить надо таких тварей голыми руками, без суда и следствия. И на другой день прострочила на швейной машинке ладонь, да так здорово, что пришлось накладывать швы в тюремном лазарете.
После того случая Ведьму не трогали, молча ненавидели, а Катька на внутренний отворот халата пристегнула булавку от дурного глаза. Так, для собственного спокойствия.
Ненависть, рассуждала Катька, это боль, не нашедшая другого выхода. Её можно какое-то время скрывать от окружающих, и даже довольно успешно, учитывая, что большинство людей слепы и глухи к чужим переживаниям. Можно долго прикидываться обычным, прислушиваясь, как тикает внутри запущенный часовой механизм, но если не найти ей выхода, то рано или поздно она взрывается изнутри и наносит повреждения сродни тем, что наносит граната помещению с наглухо запертыми окнами и дверями.
Дурой Катька никогда не была и в человеческой натуре отлично разбиралась, хоть институтов и не кончала…хотя как не была, раз сюда загремела? Дура она и есть, самая что ни на есть дурацкая: «Катюнь, будь ласка, закинь подруге подарочек на днюху, а? Всего два квартала от тебя, а мне через весь город переть». Вот с этим «подарочком» её и приняли, прямо в подъезде.
Но по выходу на волю вынашивала Катька масштабные планы, в число которых входил и вожделенный ВУЗ. Мужик что, он и так в жизни пробьется, одними голыми руками и громким голосом, даже если вовсе тупой и безголовый, а женщине без высшего образования никуда. На фабрику она больше не вернётся – на всю жизнь нашилась, спасибо. Нет, у Катьки имелись амбиции, и «вышка» на пути к ним была первым шагом…ладно, вторым, после воли. Выучится она на психолога, чтобы за версту распознавать всякую больную на голову нежить.
И теперь чуяла Катька звериным женским чутьём, тем, что дураки называют интуицией и что на самом деле является совокупностью личного опыта и знаний, что граната эта внутри Ведьмы уже взорвалась: видела там, на дне её прозрачных глаз, выжженную ледяную пустошь персональной преисподней, чуяла носом гарь и копоть чёрной жизни.
Держалась Ведьма особняком, ни с кем не дружилась – да никто б её и не принял, разве что ковырялки, с которыми той западло было знаться самой. Но и не конфликтовала. Вот эта-то высокомерная отстранённость, а вовсе не её преступление, и бесило в чертовке больше всего, будто она – королева в изгнании, а они все, и Катька в том числе, – челядь, не достойная внимания Её Величества.
Не интересовали её ни маленькие женские радости вроде дележа посылок или тюремных праздников. За внешностью своей особо не следила, косметикой не пользовалась, да её и не было, масок для волос из размоченного ржаного хлеба не делала, хотя блюла себя в опрятности, до скотства не запускалась.
Было она когда-то хороша собой, даже сейчас в обтянутых желтой кожей высоких скулах и вызывающе гордой посадке головы угадывалась неброская славянская красота, та, которую с первого раза не заметишь, мимо пробежишь, зато уж когда разглядишь, то больше не сможешь жить спокойно – так и будешь вечно искать глазами, тянуться взглядом, как тянется мягкими губами новорожденное теля к источнику жизни – мамкиной сиське. Страсть к красоте – великая вещь, следующая после необходимых для выживания еды и тепла. Жрачка – питание для тела, а красота – пища для души, мудро рассудила Катька.
Когда мы слышим или видим что-то невыразимо прекрасное, мы восклицаем: «Это божественно!». Когда совершаем что-то негодное и чувствуем тяжесть внутри – это и есть Бог. Он мается и бьётся в осквернённом храме своём, потому что единственный храм, в котором Он живёт – это ты сам. А если не-живёт и храм твой пуст, то не разбудят его никакой звон и волшебные ритуалы. Их задача – вызов не Бога, а страха. Страх хорошо заполняет пустоты. Но даже пустой человек иной раз лучше полного страхом и ненавистью, потому что в последнем совсем не остаётся уже места для Бога.
Потому все они старались окружать себя красотой даже здесь: кружевным бельём, вязанными салфетками, яркими головными косынками, щуплыми комнатными цветами и резными снежинками на окнах, чтобы вконец не оскотиниться, не потерять души.
Все, кроме Ведьмы. Потому что, верно, никакой души у неё давно не было. Одно радовало – выйдет отсюда Ведьма глубокой старухой, далеко за сорок. Если вообще выйдет.
Никаких писем и передачек Ведьма не получала, видимо, одна была на всё белом свете или и на воле всех достала своим высокомерием. А вот сегодня получила! Письмо в белом конверте. Страшно любопытно было Катьке, от кого то письмо и что такого пишут в нём неприятной соседке.
Та тем временем извлекла из кармана халата мятый конверт, разгладила и, удивлённо дрогнув бровью, перечитала обратный адрес, видно, что не в первый раз. Затем аккуратно надорвала край конверта и вынула оттуда обычный клетчатый листок. Глаза Ведьмы дрогнули и остановились, а рот глуповато приоткрылся.
Катька в изумлении повернула голову, больше не скрывая жадного любопытства. Она увидела, как дёрнулись и расширились зрачки соседки, заливая жуткую светлую воду радужных оболочек, и замерли, остановившись в самом низу страницы.
Взгляд Ведьмы остекленел, а затем она издала страшный длинный хриплый вой, яростно комкая тетрадный лист.
И тут случилось чудо, только страшное: лицо её разом оплыло и поехало на сторону, обвисая концами тонких губ, будто всё время держалось на узле на затылке, а теперь он вдруг лопнул. Мелкие хищные зубы обнажились, а челюсть удивлённо отвалилась вниз.
Катя ойкнула и прикрыла руками рот.
Болтовня, ругань и смешки по углам затихли – на шум начали оборачиваться. С верхних нар свесились удивлённые опрокинутые лица, обрамлённые веерами волос, ища источник странных звуков. Гомон сквозняком пронёсся по камере, достигнув ушей смотрящей.
Пожилая цыганка Нана, мотающая восьмой или девятый срок за непутёвого мужа и многочисленных сыновей, неспешно поднялась, оправила юбку и вразвалочку подошла к нехорошему месту. С долгим холодным вниманием энтомолога смотрела на скрюченные судорогой пальцы Ведьмы и перекошенное лицо, наконец, с сожалением вздохнула, блеснув золотом зубов:
– Ладно, бабы, праздник же какой – Вознесение Господне!
И, размашисто перекрестившись на окно, пошла звать надзирателей.
Дождавшись, когда неприятную соседку уволокут в лазарет и стихнут охи да ахи, Катька быстро нагнулась и незаметно выудила из-под комковатого одеяла удивительное письмо, произведшего такой переполох. Аккуратно расправила и разгладила на бедре клетчатый лист.
Ломкими печатными буквами, пьяно гуляющими по строкам, там было написано всего несколько фраз:
«ЗДРАСТВУЙ МАМА.
КАК У ТИБЯ ДЕЛА? Я ЖИВУ ХАРАШО.
ЕСЛИ ТИБЕ ЧТОТА НАДА НАПИШИ.
ОДЕЖДУ ИЛИ ЕДУ. ИЛИ ИШО ЧИВО.
МАША».
В самом низу стояла приписка:
«Я НА ТИБR НИ АБИЖАЮС»
Катька пожевала губами, недоумевая, что же именно так поразило в нём непробиваемую тварь, мимоходом удивляясь, что у той, оказывается, была дочь, которую Ведьма чем-то обидела. Не найдя ответов, задумчиво убрала письмо в собственную тумбу.
Часть I
Таня
1994
А вот не зря говорят, что каждый человек – могущественный творец, которому под силу переписать сценарий реальности на свой вкус – у Тани, похоже, получилось. Последние несколько лет она мечтала, чтобы после Нового года сразу наступала весна. Зима, конечно, хороша – праздники, горки, лыжи и всё такое, но уж больно длинна, зараза. Ясное дело, что весна в их широтах так желанна именно из-за зимы, а то в какой-нибудь Африке, где зимы вовсе нет, скукота смертная: ни тебе трепетного ожидания оттепели, ни тревожного влажного ветра перемен и счастливых предвкушений, которым никогда не суждено сбыться, но в которые упорно веришь, как свято веришь в новогоднее чудо.