Нина Че – Дурдом. Роман основан на реальных событиях (страница 2)

Меня охватывает эйфория – я родила человека! Час назад была только я, а сейчас нас двое. Я – создатель! Я сотворила Чудо!!!

Слёзы восторга катятся по моим щекам, заливая глазные впадины и мешая видеть, хотя смотреть вокруг особенно не на что.

Я нетерпеливо подпрыгиваю в кресле, дрыгая ногами. Надо немедленно всем рассказать! Позвонить папе – мама наверняка ещё на Дне учителя. Пашка узнает новость только завтра. Позвоню родителям, скажу: поздравляю тебя, дедушка. Папа, конечно, не поймёт – никто ведь не ждал так рано. А потом сообразит и обалдеет!

Я перевожу взгляд на часы, висящие на противоположной стене: без четверти двенадцать. Нет, нельзя звонить – уже спят, напугаются. Завтра. Прямо с утра, пока не ушли на работу.

В коридоре загромыхало – вкатили каталку.

– Да я сама дойду, – стыдливо говорю я, – не инвалид.

– Перекатывайся уже, – бурчит сестра, пристраивая каталку параллельно креслу. – Дойдёт она!

Я послушно перекатываюсь, и мы движемся в последнюю палату по коридору мимо пустого сестринского пункта, перевязочной и столовой. Эйфория ещё не прошла, и я еле удерживаюсь, чтобы не крикнуть сестре хулигански: гони в аэропорт, шеф!

В палате темно – все спят. Не зажигая света, сестра тем же макаром переваливает меня с каталки на свободную кровать у двери и выходит.

Зверски хочется пить.

Приподнимаюсь на кровати, пытаясь привстать. Голова кружится, и я падаю обратно. Вот она, вода – руку протяни, вкусно капает из крана. А человек тут от жажды умирает.

– Ты куда? – шепчет голос с кровати напротив.

– Пить, – шуршу я спёкшимися губами.

– Лежи, нельзя вставать, сейчас налью.

Соседка наливает из-под крана воды и подает стакан. Я жадно лакаю, захлёбываясь, точно старая собака.

Утром я вижу свою ночную визави. У неё страшно красные вампирские глаза: полопались капилляры, пока тужилась, но родить так и не смогла, пришлось кесарить. Зовут её Аня.

Всем, кроме нас с ней, привозят детей на кормление: у Ани нет молока, а моя дочка в кувезе, как недозрелый плод. Оказывается, недозрелый и недоношенный – это разные вещи: недоношенный – это маловесный, а недозрелый – это преждевременно родившийся.

У меня молоко есть, оно тяжело распирает грудь изнутри, и я предлагаю сестре сцедить для дочки.

– Не положено, заразу еще занесёшь.

– Да откуда зараза-то? – удивляюсь я. – Я каждую неделю анализы сдаю, бутылочка стерилизованная, грудь помою. И куда мне его девать?

– В раковину сцеживай, – отрезает сестра.

Я сцеживаю молоко в раковину. Пробую тайком – сладкая гадость, вроде сильно разведенной гомеопатической сгущенки. Брр-р. Как дети это едят?

– Ты, что ли, вчера орала? – спрашивает соседка от окна. Один её глаз карий, другой зеленый. Второй раз в жизни такое встречаю.

– Я.

Мне делается неловко.

– Спать нам не давала, – бурчит та.

– Да не спали мы ещё, Наташ, и десяти ведь не было! – успокаивает Аня.

– Всё равно неприятно. Никто не орал, она одна. Я вот терпела, молчала.

Стыд сменяется раздражением, и я довольно резко отвечаю:

– Значит, тебе не было так больно, как мне. У каждого свой болевой порог. Вон Аня молчала, и что?

Наташка замолкает, но видно, что мои объяснения её не убедили.

Понятно, отчего она злится – минут пятнадцать пытается сцедить молоко, рвёт соски, мнет грудь.

– Может, тебе сестру позвать, чтобы показала, как правильно? – не выдерживает Аня.

Соседка молча терзает бедную грудь. На следующий день та в синяках, а соски трескаются до крови. Наташкин пацан выплевывает сосок и истошно орёт, новорожденная мать болезненно морщится и дёргает сына:

– Чё разорался?? Жри давай!

– Наташ, тебе бы пару дней отдохнуть, пока грудь не подживёт, – осторожно предлагает Аня. – Попроси няню, чтобы сытого приносили, будешь просто на руках держать.

– Сама разберусь, – огрызается Наташка, с ненавистью тряся сына, будто бы это он виноват в её проблемах.

Нам с Аней занять себя нечем, и мы идём к дверям детского отделения – вдруг дадут поглядеть на деток? Мимо протопывает мужик в кирзачах и верхней одежде. Пока за ним не закрылись двери, хватаем ручку и просим нас тоже впустить на минуточку.

– Не пущу, у нас стерильность, – говорит сестра, придерживая створку с другой стороны.

– Да вон же только что мужик прямо с улицы прошёл! А мы свои, местные, в чистом!

– А, так это сантехник, – объясняет сестра, запирая перед нами заветные двери.

Девчонки спят, а я раскрываю «Раковый корпус»: как-то по радио сказали, что Солженицына должен прочесть каждый культурный человек и я приняла этот вызов.

На тумбочке свёрнуто полотенце, махровое, розовое, в крупный белый цветок. В него заворачивали меня, когда я была грудничком. Полотенце сохранилось лучше нас с мамой. Вот же вещи делали в Совке! На годы, на века, чтобы надолго удовлетворить потребности граждан и больше не отвлекать промышленность от изготовления главного – оружия и боеприпасов.

По коридору родильного из конца в конец ходит странная женщина в пёстром халатике из искусственного плюша: она явно не беременная, а здесь, в патологии, лежат только на последнем сроке, но и кормить ей не носят. Отправляем на разведку Наташку – эта сорока в курсе всех местных сплетен. Похоже, собирать слухи – единственное, что ей действительно нравится. В журналисты бы её!

Женщину зовут Ира, докладывает наш шпион, родила она дней десять назад, а сына забрали в детскую многопрофильную, потому что у неё непонятно от чего держится высокая температура. На мальчика Ира только разок и поглядела, сразу после родов.

Вот бедняга! Нам-то всего два дня малышей не носят, а человек уже десять дней в разлуке. Очень обидно, будто тебе сделали долгожданный подарок и сразу отняли, не дав и рассмотреть. Ире мы очень сочувствуем.

Холодильник набит продуктами, но есть совсем не хочется.

Ночь. Все спят, одна я ворочаюсь, несмотря на димедрол. Спать не хочется, а заняться в темноте нечем, днём хоть почитала бы. Со скуки встаю, иду в коридор к холодильнику – он общий на весь наш этаж. Здесь тоже погашен свет и на сестринском посту никого: видимо, спят в ординаторской. Нахожу в своем пакете йогурт и жру прямо на полу, в свете холодильника, не закрывая дверцу. Уходя, оборачиваюсь – в напротив лежит женщина и молча смотрит на меня.

– Наверняка решила, что ты тыришь чужие продукты, – смеётся утром Аня.

Наташка выскальзывает в коридор и сообщает, что никакой бабы там нет.

Температурящая Ира тоже исчезает: у неё оказался сепсис и вчера ей удалили матку вместе с яичниками.

– Как же так вышло? Это же первый ребёнок, а она хотела ещё детей!

– Да так: после родов напихали в матку марли, чтобы остановить кровотечение, а вытащить забыли.

– А она чего? Не стала возмущаться?

– Так её же и обвинили – зачем, мол, себе в матку марли напихала? Целый консилиум собрался, аж из других корпусов пришли. И что она им может доказать, да ещё с голой жопой? Так сама виноватой и осталась.

В коридоре нарастает разноголосый плач, и мы моментально забываем про несчастную Иру: развозят малышей. Мы с Аней надеемся, что привезут и наших, которых мы ещё так и не видели после родов.

Сестры ловко, как кегли, суют нам в руки свёртки. Мою видно издали – у неё ярко-оранжевая фонарная рожица: функциональная желтушка новорожденных, как объясняет врач.

Я разглядываю дочку – вылитый Пашка! Малышка присасывается к груди, как пиявка, яростно сосет и чмокает. Это простое занятие дается ей нелегко: крохотное личико морщится, бровки сдвигаются, она шумно дышит и кряхтит.

Аня молча плачет: ей тоже принесли сыночка, но молоко так и не пришло.

– Хочешь, покормлю, – предлагаю я. Маша уже наелась и сопит рядом.

– Всё равно остатки в раковину сцеживать.

Аня бережно передает мне кулёк с сыном. Сразу видно, что это мужичок, большеротый, крупноголовый, с широко распахнутыми голубыми глазами. Неудивительно, что Аня не смогла родить сама этакого богатыря!

Он ест деловито и серьёзно, крохотный жадный ротик работает поршнем.

– Ты как корова, – косится Наташка. – Молока на весь роддом хватит.

Вроде комплимент сказала, а как обругала.