Нил Шустерман – Жнец-2. Испытание (страница 49)

– Я уверен, он уже знает, где я.

– Разумеется, – кивнул Маклауд. – Но здесь ты защищен законом о свободе вероисповедания, а потому «Гипероблако» не станет вмешиваться.

Грейсон сунул руку в карман и вытащил свое электронное удостоверение, на котором ярко горела красная буква «Ф».

– Фрик, – сказал Маклауд. – К нам приходит все больше и больше фриков. Ну что ж, Слейд, здесь это не имеет значения.

– Слейд – это не мое имя…

В глазах Маклауда застыл вопрос.

– Ты и об этом хотел поговорить?

– Да нет, не стоит, – покачал головой Грейсон.

– Так как же мы будем тебя звать?

– Грейсон. Грейсон Толливер.

– Отлично. Тогда будешь брат Толливер.

Ну что ж, отлично, брат Толливер.

– Что это у тебя на руке? – спросил Грейсон.

Брат Маклауд рассмеялся.

– Эта штука называется «гипс», – ответил он.

– Я тоже должен буду это носить?

Брат Маклауд покачал головой:

– Только если сломаешь руку.

– Не понял!

– Гипс способствует естественному заживлению костной ткани. Мы удалили из наших тел наночастицы, а руку мне сломала жнец.

– Вот как?

Грейсон усмехнулся, подозревая, что это была Жнец Анастасия.

Брат Маклауд не оценил усмешки и несколько помрачнел.

– Через десять минут вечернее интонирование. В ящике твоя одежда. Переоденься, а я подожду в коридоре.

– Я обязан туда идти? – спросил Грейсон, которому интонирование показалось не самым привлекательным занятием.

– Да, – ответил брат Маклауд. – Того, что грядет, нельзя избежать.

Интонирование проходило в часовне, и когда свечи были погашены, Грейсон мог лишь с большим трудом разглядеть ее убранство, несмотря на большие стрельчатые окна с витражами.

– Вы все делаете в темноте? – спросил он Маклауда.

– Глаза способны обмануть. К другим органам чувств мы относимся с гораздо большим почтением.

Сладкий аромат ладана с трудом перебивал тяжелый запах, доносившийся из какой-то лохани с грязной водой, стоящей у некоего подобия алтаря.

– Доисторическая грязь, – пояснил Маклауд. – Там собраны все болезни, против которых у нас выработался иммунитет.

Интонирование состояло в следующей последовательности действий: викарий деревянным молотком двенадцать раз ударял по массивному металлическому камертону, стоящему в центре часовни, а паства, общим числом около пятидесяти человек, подхватывала ноту. С каждым ударом вибрация усиливалась и достигала высшей точки, когда звучание если и не отдавалось болью, то кружило голову и заставляло терять ориентацию в пространстве и времени. Грейсон не открывал рта и не участвовал в общем пении.

После викарий произнес небольшую речь, проповедь, как назвал ее брат Маклауд. Разговор шел о странствиях в поисках Великого Камертона.

– То, что мы пока не обрели его, – говорил викарий, – не означает нашего поражения. Ибо сами поиски не менее ценны, чем обретение.

Паства, соглашаясь с речами проповедника, одобрительно загудела.

– Найдем ли мы его сегодня или завтра, – продолжал проповедник, – не имеет значения, как и то, нам ли доведется обрести нашу святыню или иной секте нашей конфессии. Важно то, что однажды мы услышим звук Великого Резонанса и будем спасены.

Затем, когда проповедь закончилась, тоновики встали и по очереди подошли к викарию. Каждый из присутствующих окунул палец в лохань с вонючей жидкостью, дотронулся до своего лба, а потом облизал палец. Грейсон, увидев это, почувствовал тошноту.

– Можешь пока не причащаться земной сути, – сказал брат Маклауд, и слова его прозвучали не очень убедительно.

– А потом? Может, и потом не стоит?

На что Маклауд ответил:

– Того, что грядет, не избежать.

Ночной ветер выл неистово и бросал мокрый снег с дождем в окно комнаты, куда вернулся Грейсон. «Гипероблако» могло оказывать влияние на погоду, но полностью изменить ее было не в состоянии. Или, точнее, предпочитало не делать этого. По крайней мере, если шторма или урагана никак было не избежать, «Гипероблако» устраивало их в более-менее удобное для людей время. Грейсон пытался убедить себя – «Гипероблако» льет ледяные слезы именно по нему. Но насколько это соответствовало истине? У «Гипероблака», помимо него, были миллиарды важных дел, и вряд ли оно специально будет горевать по поводу его бед. Он в безопасности. Он защищен. О чем еще он может попросить?

Обо всем.

Вечером, между девятью и десятью часами, в комнату Грейсона пришел викарий Мендоза. Когда он открыл дверь, вслед за ним к спальню скользнул свет из коридора, но потом в комнате вновь воцарилась темнота. Грейсон услышал, как жалобно скрипнул стул, на который уселся вечерний гость.

– Я пришел спросить, как ты устроился, – произнес викарий.

– Отлично, – отозвался Грейсон.

– Все, что требуется на этом этапе – это минимальный комфорт, как я полагаю.

Затем его лицо осветилось экраном планшета. Викарий пробежался по нему пальцами.

– Я думал, вы отрицаете электричество, – сказал Грейсон.

– Ни в коем случае, – отозвался викарий. – Мы выключаем свет во время наших церемоний, а также не держим света в спальнях, чтобы члены братства искали общения друг с другом в общих помещениях.

Затем викарий повернул монитор в сторону Грейсона и показал картинки горящего театра. Грейсон постарался скрыть свои чувства.

– Это произошло два дня тому назад, – сказал викарий. – Я полагаю, ты в этом участвовал, и жнецы сейчас ищут тебя.

– Так вы не против насилия и жестокости? Вы их поддерживаете?

– Мы поддерживаем тех, кто противится неестественной смерти. А жнецы как раз и приносят неестественную смерть, а потому все, кто мешает им пользоваться их ножами и пулями, наши друзья.

Потом он протянул руку и тронул похожий на рог нарост на голове Грейсона. Грейсон отпрянул.

– Это необходимо убрать, – сказал викарий. – Мы против изменений плоти. А потом твои волосы придется побрить, чтобы вернуть тот цвет, который назначила им вселенная.

Грейсон промолчал. Теперь, когда Лилия умерла, судьба Слейда была ему безразлична. К тому же само имя Слейд напоминало Грейсону о ней. Но и лишаться всякого выбора в своей нынешней роли он не хотел.

Мендоза поднялся.

– Я надеюсь, – сказал он, – что ты посетишь нашу библиотеку или одну из комнат отдыха и познакомишься со своими братьями и сестрами. Я знаю, что они хотят узнать тебя получше, особенно сестра Пайпер, с которой ты встретился, когда переступил порог нашего монастыря.

– Я только что потерял близкого мне человека, – отозвался Грейсон, – и мне не очень хочется общаться.

– Тем более ты должен решиться на это, особенно если твоя утрата вызвана жатвой. Мы, тоновики, не признаем смерть, проистекающую от действий жнецов, и в этом случае скорбеть запрещено.

Что же это? Ему теперь будут говорить, что он должен чувствовать, а что нет? Остатки Слейда в Грейсоне хотели было послать викария к черту, но вместо этого он просто сказал:

– Я не смогу притворяться, что понимаю ваш здешний уклад.

– Сможешь, – покачал головой Мендоза. – Если ты нуждаешься в укрытии, среди нас ты обретешь новую цель и будешь притворяться, пока наша жизнь не станет твоей жизнью.

– А если этого не случится никогда?