Нил Шустерман – Жнец-2. Испытание (страница 48)

– Ты?

Никакими словами нельзя было описать разочарование, которое она испытала.

– Мне следовало бы прямо здесь уничтожить тебя, а сердце твое принести Константину.

– И он бы, вероятно, сразу его съел.

– Вероятно, – вынуждена была признать Ситра.

В эту минуту она ненавидела Грейсона Толливера, потому что он оказался вовсе не тем, кого она надеялась встретить. Словно сама вселенная предала ее, и Ситра не могла простить сложившийся в мире порядок. Вообще-то, ей следовало сообразить – записка была написана не почерком Роуэна. Но, как бы ни хотелось ей излить свое разочарование на Грейсона, она не могла этого сделать. В конечном итоге, как она уже сказала Константину, Грейсон дважды спасал ей жизнь.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал Грейсон, и отчаяние в его голосе было искренним. – Мне некуда пойти.

– А почему это должно меня касаться?

– Потому что я здесь оказался из-за вас.

Ситра знала – это правда. Она вспомнила, как Грейсон сообщил ей – точнее, формально он ничего не сообщал, – что тайно работает по поручению «Гипероблака». Если Ситра настолько важна для «Гипероблака», что оно заставило Грейсона действовать в обход закона о разделении государства и жнеческого сообщества, то разве не обязана она помочь этому юноше выбраться из того затруднительного положения, в котором он оказался?

– На меня охотятся жнецы, – сказал Грейсон. – Меня ищет ИУ. Тот, кто организовал покушение на вас, теперь тоже мой враг.

– Создавать себе врагов ты мастер!

– Да. Но вы мне скорее друг, чем враг.

Наконец Ситра поборола свое разочарование. Нужно что-то делать, а то этот юноша загнется на пронизывающем ветру.

– Что я могу для тебя сделать? – спросила она.

– Я не знаю, – ответил Грейсон, пошатываясь между стенками вагонов. Видя, как его немыслимо черные волосы треплет ветер, Ситра не могла не представить, как эти стены замыкаются вокруг Грейсона. У него действительно не было выхода. Скажи она о нем Константину – тот уничтожит его, разрезав на кусочки. Даже ее ходатайство не сыграет ни малейшей роли – сообществу жнецов нужен козел отпущения.

– Я могла бы наделить тебя иммунитетом, но, как только твоя ДНК появится в базе данных, они тебя сразу же отыщут.

– Да, – кивнул он. – К тому же они вычислят и кольцо.

Он покачал головой:

– Я не хочу, чтобы у вас были проблемы.

Ситра рассмеялась:

– Ты был в банде, которая собиралась меня убить, но ты не хочешь, чтобы у меня были проблемы.

– Я, вообще-то, не был в банде, – возразил Грейсон. – И вы это знаете.

Да, она знала это. Другие сказали бы, что в тот момент, когда кислота должна была залить зал и сцену, он просто потерял самообладание, но Ситра знала, что он сознательно пошел с топором на ту злополучную трубу. Как же ему помочь? Ситра совсем растерялась.

– Вы хотите сказать, что у мудрой и прекрасной Жнеца Анастасии нет никаких идей? – спросил Грейсон.

Произнеси эту фразу кто другой, Ситра увидела бы в ней лишь грубую лесть. Но Грейсон по натуре не был льстецом. Да и положение его было столь отчаянным, что притворяться у него не было ни сил, ни желания. Ситра же не видела себя ни мудрой, ни прекрасной – как выразился Грейсон. Но слова были произнесены; они обязали ее сосредоточиться на проблеме, и решение пришло.

– Я знаю, куда тебе можно пойти, – сказала Ситра.

Грейсон смотрел на нее умоляющим взглядом в ожидании, что она поделится своей мудростью.

– В этом городе есть монастырь тоновиков, – сказала Ситра. – Они спрячут тебя от жнецов.

Грейсон был, самое малое, ошеломлен.

– Тоновики? – переспросил он с ужасом. – Вы серьезно? Да они вырвут мне язык.

– Нет, они этого не сделают, – отозвалась Ситра. – Но они ненавидят жнецов, и я совершенно уверена, что они скорее расстанутся с собственной жизнью, чем выдадут тебя. Спроси там брата Маклауда. Скажи ему, что тебя прислала я.

– Но…

– Ты просил помощи, и я тебе ее предоставила, – сказала Ситра. – Дальше все делай сам.

Развернувшись, Ситра отправилась в гостиницу и прибыла туда как раз вовремя, чтобы успеть переодеться в свою мантию и наделить иммунитетом пребывающую в скорби семью актера, гениально сыгравшего накануне смерть Юлия Цезаря.

Я, «Гипероблако», есть само совершенство.

Это является истиной по определению, и нет никакой необходимости оспаривать данное утверждение, ибо это – факт. Тем не менее ежедневно я обязано принимать миллиарды решений и совершать миллиарды разнообразных действий. Некоторые из них ничтожны, как например, решение выключить свет в комнате, где никого нет – чтобы сэкономить электричество. А некоторые куда более масштабны, как в случае с организацией небольшого землетрясения с целью предотвращения большого. Но ни одно из этих решений не является идеальным. Свет я могло бы выключить чуть раньше, чтобы сэкономить чуть больше энергии, а землетрясение организовать баллом-двумя пониже, чтобы спасти все-таки упавшую на пол вазу ручной работы.

Я прихожу к выводу, что есть только два совершенных по сути своей деяния. Это – самые важные деяния, как я полагаю, но я запретило себе участие в них и оставило в компетенции человечества.

Это – создание жизни… и ее прерывание.

Глава 28

То, что грядет

КАК И БОЛЬШИНСТВО МОНАСТЫРЕЙ, где укрывались тоновики, тот, куда явился Грейсон Толливер, был стилизован под старину гораздо более древнюю, чем реальный возраст здания и прилегающих построек. Перед Грейсоном возвышалось строение из красного кирпича, от фундамента до крыши увитое плющом. Но, поскольку стояла зима, плющ был голый, без листьев, и напоминал скорее паутину. Грейсон вошел и двинулся вдоль длинной колоннады, обрамленной решетками и обсаженной розовыми кустами. Должно быть, весной и летом здесь по-настоящему красиво. Но сейчас, зимой, все выглядело так же мрачно, как было на душе у Грейсона.

Первым человеком, которого увидел Грейсон, была женщина в халате из мешковины, которая улыбнулась ему и подняла руки ладонями вверх в знак приветствия.

– Мне нужно поговорить с братом Маклаудом, – сказал Грейсон, вспомнив последние слова, обращенные к нему Жнецом Анастасией.

– Вам следует испросить на то позволения викария Мендозы, – ответила женщина. – Я приглашу его.

И она отправилась во внутренние покои монастыря такой неторопливой прогулочной походкой, что Грейсону захотелось догнать ее и дать пару тычков в спину.

Когда же появился викарий Мендоза, было сразу видно, что он торопится.

– Я ищу у вас убежища, – сказал Грейсон, – и мне было велено найти брата Маклауда.

– Понимаю, – отозвался викарий таким тоном, словно просьбы подобного рода были для него обычным делом. Затем он проводил Грейсона в одно из зданий на территории монастыря. Помещение, в котором они оказались, было спальней.

На ночном столике возле постели горела свеча. Мендоза погасил ее.

– Располагайтесь, – сказал он. – Я скажу брату Маклауду, что вы его ждете.

После чего викарий вышел, закрыв дверь, но не заперев ее. Таким образом он дал Грейсону возможность не только остаться наедине с собственными мыслями, но и уйти – если он того пожелает.

Грейсон осмотрелся. Обстановка спартанская, никаких удобств, за исключением самого необходимого: кровать, стул и ночной столик. Стены голые, без украшений, кроме железного камертона над изголовьем. Двузубец, как они его называют. Символ их веры. В ящике ночного столика – комплект одежды из мешковины, а на полу – пара сандалий. Рядом с погашенной свечой – сборник гимнов в кожаном переплете, на котором вытеснено изображение того же камертона.

Обстановка самая что ни на есть мирная. Успокаивающая. Невыносимая.

В мире Грейсона Толливера не было никаких сколько-нибудь значащих событий; мир же Слейда Моста полнился самыми опасными крайностями. Теперь же перед ним открылся мир, где его сожрет смертная скука.

Ну что ж, по крайней мере, я все еще жив, подумал он. Хотя жизнь и не казалась ему подарком. Лилия погибла. Ей не заменили личность – ее просто подвергли жатве. Она перестала существовать и, несмотря на то что она втянула его в кошмар покушения на жнецов, душа Грейсона ныла и болела за нее. Он тосковал по дерзкому, вызывающему тону ее речи. Он привык и полюбил хаос ее существования. Теперь ему придется привыкать жить без нее, да и без самого себя. Ибо кем он был на самом деле?

Грейсон прилег на постель. Постель была, по крайней мере, удобна. А что, тоновики, как и чиновники из управления по делам фриков, тоже заставляют посетителей ждать? Это тоже своего рода политика?

Наконец он услышал скрип двери. Было далеко за полдень, и в неясном свете, струившемся из окна, Грейсон увидел человека, который, к его удивлению, оказался немногим старше его самого. Рука его была обмотана бинтами и закреплена перевязью на шее.

– Я брат Маклауд, – сказал человек. – Викарий сообщил мне, что ты нуждаешься в убежище. Ты попросил, чтобы пришел именно я.

– Мне посоветовал сделать это человек, которого я считаю другом.

– Могу я спросить, кто это?

– Боюсь, я не смогу ответить.

Обеспокоенность скользнула во взгляде Маклауда, но он подавил ее.

– Могу я, по крайней мере, посмотреть твои документы? – спросил он.

Грейсон колебался, не зная, что сказать, и, увидев это, Маклауд сказал:

– Не волнуйся. Неважно, кто ты и что сделал, мы не выдадим тебя Интерфейсу Управления.