Нил Шустерман – Рокси (страница 52)
— Я
— Отлично. А теперь скажи, что твоя сестра долбаная шлюха.
Айзек плотно сжимает губы. Он знает, что это лишь слова, но несмотря на то, что готов унижаться сам, сестру он не унизит. Даже если она никогда об этом не узнает, он просто не может этого сделать.
— Говори, — настаивает Крэйг.
Айзек закусывает губы до крови и мотает головой с такой силой, что кажется, будто мозг сейчас брызнет из ушей.
— Нет? — притворно поражается Крэйг. — Какая жалость!
В комнату некоторое время назад вошла девица с гвоздодером, привлеченная звуками драмы и, возможно, запахом крови.
— Окей, как насчет этого? — Крэйг выхватывает гвоздодер из рук девицы. — Садись, — говорит он Айзеку, а когда тот не трогается с места, добавляет: — Не бойся, я тебя не трону.
Поскольку выбора у Айзека нет, он садится на сломанный стул.
— Теперь положи руку на стол.
Айзек опять медлит.
— Сказал же — я тебя не трону. Ты мне доверяешь?
Айзек, не в силах унять дрожь, распластывает руку на столе ладонью вниз. Крэйг вкладывает молоток в другую руку Айзека.
— А теперь воткни его в руку.
— Крэйг… — заикается девица, немного побледнев.
— Смотри или вали отсюда, — говорит он ей, — но в мои дела не вмешивайся!
Девица решает остаться и смотреть. Айзек почему-то знал, что она выберет именно это.
— Я… не могу, — бормочет он.
— Ладно. Тогда скажи, что твоя сестра долбаная шлюха. Выбирай — либо то, либо это.
Айзек взвешивает: у него в руке оружие — так, может, оглоушить Крэйга, схватить таблетки и броситься бежать? Но Крэйг это предвидел и встал на таком расстоянии, чтобы Айзек не смог его достать. Впрочем, даже если бы и достал, убежать не хватит сил.
Айзек смотрит на свою руку. Потом на гвоздодер. Он знает: будет больно. Очень больно. Но если в результате он получит таблетки, боль долго не продлится. И тогда он закрывает глаза, стискивает зубы и опускает гвоздодер.
В самый последний момент его толкают под руку. Айзек промахивается. Слышит тяжелое «тумп», с которым гвоздодер ударяется о стол. Открыв глаза, он видит маленький полумесяц, выбитый в столешнице в дюйме от его пальцев. Наверно, думает он, это сделала девушка, но, подняв взгляд, видит, что это Крэйг, — тот все еще держит его за руку. Ухмылка Крэйга пропала. Вид у него потрясенный, почти испуганный.
— Ты предпочел разбить себе руку, но не сказать плохо про сестру?!
Айзек не может даже ответить, лишь кивает.
— Дай ему эти проклятые таблетки, Крэйг! Нам надо закончить погрузку.
И тогда к Крэйгу возвращается его обычная наглость.
— Не-а, — говорит он. — Не надо нам ничего заканчивать. Наш друг сделает это за нас. И только после этого получит свои таблетки.
И хотя Айзек чувствует себя как бродячий мертвец на последней стадии разложения, он таскает коробку за коробкой и грузит их в фургон — почти до заката. А когда Крэйг, сдержав слово, отдает ему тот славный флакончик с таблетками, Айзек наконец плачет. Потому что в этот момент он искренне любит Крэйга.
29
«Отныне и навеки я останусь „девчонкой, которая облевала Коулмана Хатиша“».
— Подумаешь, ничего страшного, — сказала Тесс, когда Айви посвятила ее в убийственные подробности.
— Ага, — добавил Тиджей с саркастической ухмылкой. — На него небось все время кто-то блюет.
Фестиваль шел еще два дня, но для Айви все заслонила эта единственная мысль, и она не может выбросить ее из головы.
В последний вечер, после закрытия фестиваля, друзья бродят по обширной парковке, как им кажется, часами, но не могут найти свою машину. Тиджей уверен, что ее угнали. Но тут Айви узнает старый, переоборудованный школьный автобус, разрисованный мотивами Мондриана, — их машина припаркована где-то неподалеку. Мондриан не входит в число любимых художников Айви, но он, по ее мнению, все же лучше, чем Джексон Поллок. Если бы автобус украсили визуальным хаосом Поллока, Айви, того и гляди, опять бы стошнило. Спасибо тебе, господи, за хиппи нового мира и мондрианову холодную, жесткую геометрию!
Они находят свою машину во втором часу ночи. Если три дня назад все автомобили устремлялись на эту стоянку, сейчас они же все разом пытаются покинуть ее. Каждый старается пролезть через одни-единственные ворота на одно-единственное шоссе, прорезающее этот забытый богом участок пустыни. Единственное утешение Айви в том, что Джимми сразу же отрубился, так что она избавлена от его поползновений.
«И все равно… я навсегда останусь „той девчонкой, которая облевала Коулмана Хатиша“».
Эта навязчивая мантра будет мучить ее еще очень-очень долго.
Хотя Айви вроде бы и не хотелось спать, она все же в какой-то момент уснула, потому что, открыв глаза, она обнаруживает, что наступил рассвет. И Тиджей дрыхнет за рулем. Это не трагично, потому что мотор выключен и они никуда не едут. Они на шоссе, но стоят в пробке. Не продвигаются ни на дюйм, торчат на одном месте.
— Что происходит?
— Навигатор говорит, что впереди большая авария, — зевая, отвечает Тесс. — Дорога перекрыта, пока они там не разберутся.
— Сколько мы проехали?
— Не знаю… пять-шесть миль, может быть.
— И все?!
Айви смотрит на соседа. Джимми, по-прежнему крепко спящий, изгадил слюнями и соплями всю свою половину сиденья. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы Айви вылетела из машины, но у нее сейчас другие, более насущные заботы.
— Мне нужно в туалет, — сообщает она Тесс.
— Ага, удачи в поисках.
Айви выходит, и на нее накатывает зной. Солнце еще не поднялось над далекими горами, а температура уже лезет вверх.
— Опустите стекла, — советует Айви. — Не то изжаритесь, когда солнце взойдет.
— Да, да… — Тесс укладывается поудобней на Тиджея и опять засыпает.
Айви приходит к выводу, что Данте ошибался: в аду больше девяти кругов. Тот, в котором она сейчас, находится где-то между Лимбом и Похотью. Затор в безликой пустыне — идеальная метафора ее жизни. «Да зачем мне вообще ехать домой? — размышляет Айви. — Что меня там ждет?» Дома такая же пустыня, еще и похуже этой. Спекшийся в стекло песок ее атомного взрыва. На несколько дней Айви удалось сбежать оттуда, но ведь пустыня никуда не делась.
Дома ее ждет бездонная яма родительского осуждения. Но куда еще податься? Может, пожить немного у Тесс?.. Мать подруги возражать не будет. Она, фактически, утверждает, что Айви хорошо влияет на ее дочь. М-да, все на свете относительно. Однако Айви не может простить Тесс за то, что та втянула ее во все это безобразие. Так что в ее доме уютно не будет.
Айви сходит с дороги в сухой кустарник — низкий, всего по колено. Значит, облегчиться негде, разве что придется присесть на виду у всех. Как можно быть полностью обезвоженной и при этом бешено хотеть помочиться? Бред какой-то.
И тут прямо по курсу она видит тот самый мондрианский автобус. Его явно переделали в дом на колесах, а это значит, что в нем есть туалет. Айви нашла свой оазис в пустыне!
Приближаясь к автобусу, она различает музыку, играющую внутри. Не громкую — ее, пожалуй, можно назвать «металлом раннего утра». Все равно, голове Айви больно. Снаружи на складных стульях сидят парень с девушкой, как будто решили разбить лагерь прямо здесь, на забитом машинами шоссе, и ждать конца света. Передают друг другу косячок, затягиваются… Поскольку они все время задерживают дыхание, разговаривать с ними трудновато.
— Привет, у вас туалет есть?
Пауза, дымный выдох.
— Есть, но за плату, — сипит девица.
При себе у Айви лишь телефон с удостоверением личности и банковской карточкой, засунутыми в футляр. Вряд ли эти ребята принимают карточки.
— Вы серьезно? Мне очень, очень надо в туалет!
— Какая жалость, — отвечает девица.
Айви напрягает ляжки и пытается задобрить хозяев:
— А… кто из вас поклонник Мондриана?
— Монти… кого? — спрашивает парень.
— Мондриана — у вас автобус расписан его мотивами.