Нил Шустерман – Рокси (страница 54)
Крис проводит пальцем по ее щеке. Веко Айви подергивается.
— Мы с ней будем танцевать вальс, — изрекает Крис. — Нет! Танго!
Оуэн встряхивает пакетик. Голубой кристалл переливается в солнечном луче, проникшем в окно.
И тут я кое-что вспоминаю.
— Айви! Твои друзья! Они так и не открыли окно, а солнце уже над горами! Они задохнутся в машине, если ты что-нибудь не предпримешь! Тебе надо к ним, пока не поздно!
Возможно, она не станет выбираться из этого смертельного штопора ради себя, но ради других она это сделает.
Айви смотрит в глаза Оуэну еще одно мгновение, затем гладит его по колену.
— Я вернусь, — обещает она, вскакивает и мчится к выходу. Я вздыхаю с облегчением. Потому что знаю — не вернется. Вырвавшись отсюда и осознав,
Ожидаю, что Крис меня облает, но он лишь смеется:
— Похоже, ты подобрал к ней верный ключик, Адди!
— Извини, Крис. Может, ты просто не в ее вкусе.
— Конечно я в ее вкусе! — покровительственно молвит Крис. — Правда в том, что я просто отпустил ее. Это мой тебе подарок, потому что я обожаю изводить братцев Коко. — И тут он серьезнеет. — Но ты в конце концов приведешь ее ко мне. Ты ведь это знаешь, не правда ли?
— Не всякий становится твоим партнером, — напоминаю я.
— Не всякий, но она станет. Нюхом чую. — Крис вновь прислоняется к Оуэну, который засовывает пакетик обратно в карман. — И приведешь ты ее ко мне охотно и без промедления. Иначе я очень, очень на тебя рассержусь.
Без единого лишнего слова я выскакиваю из автобуса, убегая от гравитации Криса. Но кого я пытаюсь обмануть? Я обречен вечно вращаться вокруг него.
30 Та
Я до смерти боялась, что Айзек ушел навсегда, что из-за той самой решительности, которая привлекла меня к нему, я его и потеряю. Говорят, благодарность — самая действенная из эмоций. Теперь я это понимаю, потому что Айзек вернулся, и меня захлестнула благодарность. Я не стану противиться течению.
Айзек знает одно место, где мы останемся вдвоем, где сможем планировать совместное будущее и разрабатывать план побега.
Он ведет меня туда.
Блистательный дворец в небе!
Он возвышается на парящих ветвях всех решений, которые когда-либо вынес Айзек; каждая ветвь разделяется на несколько новых, а те ветвятся опять, и так далее, пока не приводят к свежему зеленому побегу, который и есть настоящий момент.
Из окон дворца виден полог леса, густого и зеленого. Это триумф жизни над разложением. Крепко держась за руки, мы поднимаемся по величественной лестнице к нашей мирной гавани, где занавеси, тонкие, словно паутинка, и нежные, словно крылья колибри, сияют и колышутся под мягким ветерком.
Мы далеко от его дома и друзей. Далеко от Хиро, который наказал бы меня, от Вика, который издевался бы надо мной, и от Аддисона, который осудил бы меня за то, что я уже и сама знаю. За то, что полюбила Айзека.
Никогда еще я не испытывала такой радости, такого облегчения. Я знаю, что не должна чувствовать ничего подобного, и все же чувствую. Зависимость сама стала зависима. В этом есть некая симметрия, совершенство замкнутой петли.
— Я тосковал по тебе, — твердит он в сотый раз, и мне не приедается слышать это. — Я никогда тебя больше не покину.
— Тебе и не понадобится.
— Я все время думаю только о тебе, — молвит он.
— А я ничего не могу чувствовать, когда тебя нет, — говорю я. — Вот уж никогда не думала…
Я не заканчиваю фразу, боясь произнести те слова.
— Не думала что? — спрашивает он.
— Никогда не думала, что тоже могу… ощущать потребность в чем-то или ком-то.
С самого момента моего появления в этом мире в нем не было ничего, в чем я испытывала бы потребность. Суть моего существования — это желание и покорение. Но нуждаться в ком-то с той же силой, с какой этот кто-то нуждается во мне? Это одновременно и принятие, и отказ от власти. Вы соединяетесь так прочно, что нельзя различить, где кончаетесь вы и начинаются они. Как это изумительно, как прекрасно — потерять границу между собой и кем-то другим!
Все мое существование я знала одну цель, одно стремление. Я чувствовала удовлетворение, спасая жизни, и восторг, забирая их. Но я никогда, никогда не испытывала чистой радости соединения. Ах если бы я умела останавливать время, как Аддисон! Я задержала бы его бег навсегда, чтобы мы навечно остались в коконе этого мгновения, пока само время не забудет о нас.
— Айзек, в мире нет больше никого, только мы с тобой. — И хотя я говорила эти слова бессчетное количество раз бессчетному количеству других людей, впервые я говорю правду. Потому что в этом убежище мы совсем одни в собственной вселенной. Нам ничего не нужно, кроме нас самих.
Мы лежим в объятиях друг друга на пуховой постели, самой роскошной, какую я когда-либо знала. В очаге мерцает огонь, и я чувствую, что момент высвобождения близок. И если я хорошо постараюсь, то смогу хотя бы на несколько мгновений забыть, что там, снаружи, по-прежнему существует остальной мир. Что этот сияющий дворец — лишь кратковременное убежище. Станция на пути к нашей свободе.
— Я знаю, что у тебя есть другие, — говорит он. — Но ведь я единственный, кого ты любишь?
— Да! — шепчу я, и опять это правда. Правда мне чужда. Настолько чужда, что она меня страшит. Во всей этой близости есть нечто страшное, но мне больше всего на свете хочется, чтобы она продолжалась. О прекрасная уязвимость! Я безоружна перед этим юношей, и он, если захочет, может погубить меня, как я могу погубить его. Мы спасители друг друга. Мы жертвы друг друга. Я хочу вечно существовать в том мгновении, когда наш поцелуй — это нож, приставленный к горлу другого.
— Я никому не позволю нанести тебе вред, — говорю я Айзеку.
— Я никому не позволю забрать тебя у меня, — отвечает он.
И тогда наконец приходит этот миг. Он вдыхает меня, и я наслаждаюсь его дыханием.
— Я и не знала, что можно чувствовать что-то подобное! — говорю я, но он в такой эйфории, что не в состоянии ответить.
Высвободившись, я прижимаю ухо к его груди и слушаю биение его сердца. Какой совершенный союз мышцы и воли! Ах если бы у меня было сердце, могущее так биться! Но, может, оно у меня есть? Потому что когда мы с Айзеком сливаемся в единое целое, как это происходит с другими влюбленными, то, может быть, это биение, что отсчитывает секунды, пульсирует и во мне? Возможно, его сердце может стать моим. И, наверное, тогда я познала бы тайны, к которым мои сородичи в силу самой их природы всегда были слепы.
— Я люблю тебя, — говорит он наконец, а потом его глаза закатываются, веки, удовлетворенно трепеща, закрываются. А я продолжаю насыщаться. То, чем я насыщалась раньше — отчаянием, слабостью жертвы, — ничто в сравнении с этим. Да, вдыхай меня, Айзек! Позволь мне стать для тебя всем, как ты стал всем для меня.
Вернувшись к автомобилю после выполненной туалетной миссии, Айви обнаруживает, как и подозревала, что Тиджей, Тесс и Джимми по-прежнему спят, а окна закрыты. Рванув дверцу, она выпускает наружу волну влажного жара. Похоже, это шоссе пополнит собой статистику в обширных и печальных анналах концертных трагедий. Айви опускает все стекла, впуская в машину воздух — пусть не прохладный, но и не обжигающий.
И сейчас, когда она чувствует себя спасительницей, вернее, нянькой своей жалкой компашки, мысли о возвращении в автобус покидают ее голову так же быстро, как и ворвались туда. О чем она только думала?! Она уже не девочка, чтобы убегать с бродячим цирком.
Застывшие на шоссе автомобили понемногу просыпаются и начинают в черепашьем темпе двигаться. Тиджей не выдерживает режима «поехали-остановились-поехали-остановились» — он все время засыпает, поэтому, когда Айви предлагает себя в качестве водителя, он охотно уступает ей место за рулем.
Через полтора часа они наконец прибывают к месту происшествия и видят на обочинах его участников: множество побитых автомобилей и один жилой фургон, развороченный и выпотрошенный, предметы его внутреннего убранства разбросаны повсюду.
Согласно социальным сетям, в этой катастрофе погибло много народу. Ходят также нелепые слухи, будто авария была подстроена с политическими целями, — лишнее подтверждение тому факту, что социальные сети — это игра в испорченный телефон, встроенная в «Матрицу».
— Говорят, это то ли ЦРУ, то ли Китай, — объявляет Тесс. — Я не утверждаю, только передаю, что они говорят.
«Они». Те же самые туманные «они», которые заявляют, что вакцины — инструмент государства для надзора за гражданами, а рептилоиды втайне рулят миром. Для Айви это лишнее доказательство того, что глупость бессмертна. Плохо информированная толпа неизменна во все времена, лишь сменяет факелы и дреколье на «айфоны» и «андроиды».
«В эту аварию с таким же успехом мог бы угодить и „Оуэнбус“, — думает Айви. — В следующий раз так и случится». Она встряхивает головой, чтобы прогнать эту мысль и воспоминание о своем маленьком флирте с судьбой. Кристаллический метамфетамин — вот что протягивал ей Оуэн, и Айви отдает себе отчет, что чаша весов едва не склонилась на сторону его многообещающей улыбки. Лучше на этом не зацикливаться.
Как только они миновали место аварии, движение начинает ускоряться, и, чтобы побороть усталость и сконцентрироваться на вождении, Айви принимает одну из своих таблеток. Но еще до того, как лекарство проникает ей в кровь, девушка понимает, что одной таблетки уже не достаточно. Они взывают к ней из сумки, внушают, что если она намерена добраться домой без происшествий, то надо принять еще одну, а может быть, и третью. Кажется, они так и нашептывают: «Чем больше, тем лучше, Айви. Особенно сейчас, когда тебе нужна ясная голова». И, если уж на то пошло, это ерунда по сравнению с тем дерьмом, которое ей предлагал Оуэн, правильно?